Я возил «ГРУЗ 200» Но одну ночь я не забуду

«Подождите», — сказал я, сам для себя неожиданно. «Секунду». Они остановились.

Мужчина в серой куртке обернулся. «Ты что-то хочешь сказать, Артём?» Я сглотнул. «Смотрите, если он исчезнет совсем, это же риск: люди спрашивают, родные, соседи. У нас по городу листовки. Его ищут. Если он вдруг… совсем…» Я не смог произнести слово «умрёт» вслух. «Это будет шум».

Он смотрел на меня внимательно, оценивая, зачем я это говорю: из совести или из нервов. «И что ты предлагаешь?» — спокойно спросил он. «Ну…» Я судорожно искал хоть какое-то рациональное объяснение своему импульсу. «Сделайте так, чтобы его нашли живым. Тогда родные перестанут искать, а вы сохраните контроль». Он молчал несколько секунд.

«Интересная логика, — наконец произнёс он. — Ты хочешь спасти его, прикрываясь теми, кто будет задавать вопросы». Я вцепился в эту линию. «Я хочу, чтобы вы сами были в безопасности. Меньше хвостов». Это было грязно. Я пытался играть на их страхе за себя.

Но иначе я не мог. На человечность таких людей не надавишь. Мужчина в серой куртке прошёлся туда-сюда, медленно, обдумывая.

«Допустим, — сказал он, — в твоих словах есть смысл. Но есть нюанс. Этот парень знает слишком много. Если показать его живым, он может кому-то что-то успеть сказать: врачам, родным, тем, кто будет оформлять документы. А у нас, Артём, нет лишних ушей». Я почувствовал, как почва уходит из-под ног.

«Тогда, — выдавил я, — не выпускайте его из-под охраны. Но оставьте живым». Даже уговаривать сохранить человеку жизнь на таких условиях было тяжело.

Он усмехнулся. «Ты сейчас торгуешься за чужую судьбу, как на рынке, — сказал он. — Тебе самому это не кажется странным?»

Казалось. Но ещё более странным было бы промолчать. Пока мы говорили, парень снова застонал.

Этот звук был как удар током. Мужчина в серой куртке посмотрел на него, потом снова на меня. «Знаешь, Артём, — сказал он тихо, — ты опасен».

Я похолодел. «Потому что думаешь. А думающие люди в таких схемах — слабое звено».

«Я просто…» — начал я. «Просто не успел привыкнуть, — перебил он. — Не переживай. Все так начинали. С вопросов: „А что, если?“ Потом либо понимаешь, что так устроен мир, либо этот мир тебя выплёвывает». Он сделал знак.

Люди в камуфляже снова потащили парня к зданию. «Ему повезло меньше, чем тебе, — сказал он. — Он не водитель. У него нет официальной легенды. Он просто оказался не там и не с теми. Такие долго не живут».

Я чувствовал, как кипит кровь в висках. И всё же вырвалось у меня: «Вы просто сейчас…» «Просто», — подтвердил он.

«Война, Артём. Это не героические репортажи и красивые речи. Это логистика. Кто-то уезжает, кто-то нет. Ты пока везёшь». Он повернулся, собираясь уйти.

И тут я понял. Если сейчас не сделаю ничего, потом с этим жить не смогу. «Подождите!» — почти крикнул я. Он снова остановился.

Посмотрел так, как смотрят на ребёнка, который в третий раз просит одну и ту же игрушку. «Давайте сделаем так, — заговорил я быстро, пока не передумал. — Оформим его как найденного тяжелораненым. По документам передадим в госпиталь, который вы контролируете. Для родных он найдётся, а у вас останется под охраной. Не нужно устраивать ещё одно исчезновение».

Это было отчаянное, слепое предложение. Я сам до конца не понимал, что говорю. Он долго молчал.

«Знаешь, — сказал наконец он, — ты действительно опасен, потому что ищешь выход даже там, где его нет». Я не понял: это похвала или приговор? «Ладно, — неожиданно сказал он, — я подумаю. Не сейчас, не здесь. Но в том, что ты сказал, — он кивнул, — что-то есть». Он махнул рукой. «Закрывай кузов. Для тебя на сегодня всё. Дальше без тебя». Люди в камуфляже утащили парня в здание.

Дверь хлопнула, фонарь над входом немного качнулся. Я стоял у открытого кузова, смотрел на ряды мёртвых. Они были холодными, безмолвными.

На каком-то уровне мне становилось легче смотреть на них, чем вспоминать живого. Я закрыл двери. Один из людей в камуфляже поставил новые пломбы и записал их номера. Потом я сел в кабину, завёл двигатель.

Диктофон в кармане был тёплым: столько всего записал. Камера под козырьком мигала, пока я не выключил её. Я выехал с территории базы отдыха, не оглядываясь.

На трассе, под монотонный гул мотора, до меня медленно дошло. Я только что пытался торговаться за жизнь человека с теми, кто решает, кому жить. И пусть не получилось, пусть моя сделка выглядела жалкой и циничной, это было первым открытым актом сопротивления.

До этого я просто возил. Теперь вмешался. А в таких схемах те, кто вмешиваются, долго не живут.

Я сжал руль сильнее. Если уж выбирать, кто я — молчун или свидетель, — я, похоже, сделал свой выбор. Оставалось только одно — успеть довести правду до тех, кто ещё способен что-то сделать…