Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Дверь избы открылась, и Марфа не вышла следом. Она осталась внутри, Оксана слышала, как скрипнул стул, когда старуха вернулась на своё место. Никаких напутствий, никаких трав, завёрнутых в тряпицу, никакого «приезжайте ещё».

Просто закрылась дверь, и всё. Оксана стояла на крыльце и смотрела на троих у машины. Они подняли головы одновременно, как поднимают, когда долго ждут и наконец дожидаются.

Три лица, три выражения. Богдан, напряжённый, собранный, готовый действовать. Галина Степановна, с тревогой, в которой были и надежда, и страх узнать что-то лишнее.

Лариса Петровна, с папкой под мышкой и взглядом человека, который уже готовит следующий вопрос. Оксана смотрела на них секунду. Две.

Не улыбнулась. Не сказала: «Всё хорошо». Не махнула рукой.

— Едем, — сказала она и сошла с крыльца.

Никто не спросил, что было внутри. Может, почувствовали: не надо.

Может, просто испугались. Они сели в машину молча, каждый на своё место, с той же автоматической точностью, с которой садятся в конце долгого дня. Богдан завёл мотор.

Навигатор пересчитал маршрут и бодро объявил: «Через 270 километров вы прибудете к месту назначения». Собака у соседнего двора проводила машину равнодушным взглядом и зевнула. Деревня кончилась быстро: двадцать домов — и снова дорога.

Снова поле, провода, голые деревья вдоль обочины. Пейзаж был тот же, что утром, только свет стал другим, низкий, зимний, чуть желтоватый. Скоро стемнеет.

Молчание в машине было другим, чем утром. Утром оно было привычным, рабочим молчанием людей, которые едут к общей цели. Теперь оно было напряжённым, как бывает напряжён воздух перед грозой, которая ещё не решила, будет она или нет.

Первой не выдержала свекровь.

— Она что-нибудь сказала? — спросила Галина Степановна, стараясь говорить нейтрально, но нейтральность давалась ей с усилием, это было слышно. — Дала травы, что ли? Заговор какой?

— Нет, — сказала Оксана.

— Совсем ничего? — переспросила мать, и в её голосе прозвучало то, что она, скорее всего, не собиралась озвучивать: недоверие вперемешку с раздражением.

— Совсем, — ответила Оксана.

— И что, просто так съездили? — спросила Лариса Петровна.

Оксана глядела в окно. За стеклом мелькал берёзовый лес: белые стволы, тёмные ветки, снова белые стволы. Отвечать на этот вопрос она не стала.

Не потому, что не знала ответа, а потому, что ответ был такой, который не влезал в формат «просто так» или «не просто так». Берёзы кончились. Снова пошло поле.

Богдан ехал молча минут десять, смотрел на дорогу, держал руль двумя руками. Потом поднял взгляд к зеркалу заднего вида и увидел в нём Оксану. Она смотрела в окно и не замечала его.

— Оксан, — сказал он осторожно, — что она тебе сказала? Там, когда вы одни были?

— Ничего, чего вы уже не знаете, — ответила Оксана.

Богдан хотел переспросить, но не стал. Фраза была такой, что к ней не знаешь, с какой стороны подойти.

То ли это успокоение, то ли наоборот. Он не переспросил. Лариса Петровна достала из папки какую-то распечатку, старую, с загнутым углом, и стала смотреть на неё, хотя читала ли — было неясно.

Страница просто давала рукам занятие. Оксана наблюдала за этой папкой. Думала о том, сколько лет мать носит её с собой, как носят лекарства, которые пьют на всякий случай.

Что будет с матерью, когда папки не станет? Что она будет делать руками? Это была не злая мысль. Просто мысль. Заправка появилась та же самая, те же колонки, тот же магазин с витриной, залепленной рекламой энергетиков.

Богдан свернул и остановился.

— Выйдем, разомнёмся, — сказал он, и это прозвучало как команда самому себе.

Они вышли по одному.

Мать пошла к магазину. Свекровь стала прохаживаться вдоль машины, разминая ноги. Богдан направился к колонке, хотя бак был полон.

Оксана осталась. Первый раз за день одна. В машине было тихо по-настоящему, ни голосов, ни шелеста папки, ни молитвы в полголоса.

Только гудение холодного ветра снаружи, приглушённое стеклом. Она обвела взглядом пустые сиденья вокруг, вмятины на подушках, чужие куртки, мешочек свекрови на полке. Следы присутствия людей, которых сейчас не было.

Оксана думала: она не знает, чего хочет. Это не изменилось за несколько часов в деревенской избе, никакого чуда не случилось, никакого готового ответа никто не вложил. Но раньше она тоже не знала и при этом делала вид, что знает.

Жила внутри чужой уверенности, как живут в съёмной квартире: не своё, но привыкаешь. Теперь она знала, что не знает. И это было другое.

Это было как идти по лесу, заблудившись, и наконец остановиться, признать, что не знаешь, где север. Страшно. Но честно…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇