Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

И только с этого места можно начинать искать дорогу по-настоящему. Мать вернулась первой, без покупок, просто зашла и вышла. Открыла дверцу, села рядом, поправила папку на коленях.

Несколько секунд она разглядывала что-то за лобовым стеклом.

— Ты на меня злишься? — спросила мать.

Оксана подумала. Честно, не торопясь.

— Нет, — сказала она. — Я просто устала.

Лариса Петровна смотрела перед собой.

— Я всё это для тебя, — сказала она. — Ты понимаешь? Всё для тебя.

— Я знаю, мам, — ответила Оксана.

За стеклом Богдан разговаривал с кем-то по телефону, ходил туда-сюда, жестикулировал. Потом мать сделала что-то неожиданное. Она взяла папку и опустила её на пол, под ноги.

Не убрала в сумку, не положила на сиденье. Просто поставила на пол и убрала руки. Оксана заметила это.

Не сказала ничего. Но заметила. Последние километры перед городом свекровь молчала, икона была убрана в мешочек и больше не появлялась.

Галина Степановна смотрела в окно, и вид у неё был такой, как бывает у человека, который хочет что-то сказать, не знает как и от этого молчит громче обычного. Лишь однажды она произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Старуха странная.

И снова замолчала.

Когда впереди показались огни города, жёлтые, размытые в сумерках, как масляные пятна на воде, Галина Степановна повернулась к Оксане.

— Ты знаешь, — сказала она, и голос у неё стал мягче, почти просительным, — я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Оксана перевела взгляд на огни за окном.

Подумала: «Ты хочешь, чтобы я была счастлива так, как ты понимаешь счастье. С ребёнком, с полным домом, с тем самым будущим, которое ты нарисовала когда-то и с тех пор несёшь в голове, как Лариса Петровна свою папку». Вслух не сказала.

Не потому, что мысль была неправдой. Просто ещё не время.

— Я знаю, Галина Степановна, — сказала она ровно.

Огни становились ближе. У подъезда свекровь и мать поймали по такси почти одновременно, будто договорились, хотя явно не договаривались. Попрощались коротко.

Уехали в разные стороны. Оксана и Богдан поднялись в лифте молча. Лифт гудел и немного подрагивал на третьем этаже — так было всегда, и они к этому привыкли.

Богдан смотрел на цифры над дверью. Оксана — на свои руки. Он открыл дверь, щёлкнул выключателем.

Квартира наполнилась привычным светом: всё было на своих местах, всё — как утром, как вчера, как год назад. Оксана вошла. Сняла куртку, синюю, свекровину.

Поставила ботинки у порога, аккуратно, носками к стене, как всегда. Богдан прошёл на кухню. Загремел чайником.

— Чаю? — спросил он оттуда.

Оксана стояла в прихожей и смотрела на его спину в дверном проёме. На знакомые плечи, на привычный жест: поставить чайник, взять кружки, сделать что-нибудь руками, пока непонятно, что делать словами.

Она смотрела на него долго. Так смотрят на человека, с которым давно живут рядом, и только сейчас замечают, что давно не смотрели по-настоящему.

— Да, — сказала она. — И нам надо поговорить…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇