Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Квартира снова стала тихой. Оксана постояла в кухне, потом пошла в прихожую, потом, почему-то, остановилась под антресолью. Постояла.

Придвинула стул, встала, открыла дверцу. Там было то, что обычно живёт на антресолях: зимние вещи в пакетах, коробка с новогодними игрушками, чья-то старая ракетка. И в углу — коробка из-под обуви, перевязанная верёвкой.

Оксана достала её. Спустилась, поставила на пол. Развязала верёвку.

Краски. Кисти с засохшей у основания щетиной. Тюбики акварели: часть сморщилась и опустела, часть была ещё с содержимым.

На палитре засохли сиреневые, охристые и зелёные разводы. Она села на пол прямо там, в коридоре, с коробкой на коленях. Потыкала пальцем в один тюбик — живой, мягкий.

Другой тюбик оказался твёрдым, мёртвым. Оксана взяла кисть, щетина топорщилась, но не рассыпалась. Встала, взяла коробку, принесла на кухню.

Нашла в ящике первый попавшийся лист бумаги с напечатанным с одной стороны текстом — какой-то черновик Богдана. На другой стороне было достаточно места. Набрала воды в стакан.

Выдавила на палитру то, что удалось: синюю краску, немного зелёной и каплю охры. И начала. Руки не помнили.

Это было сразу понятно: первый мазок вышел неловким, широким не там, где надо. Второй — лучше, но всё равно не то. Синее поползло куда не планировалось, зелёное смешалось раньше времени.

Оксана не останавливалась. Рисовала, ничего конкретного, просто пятна, просто цвет на бумаге. Плохо.

Неумело. Руки шесть лет не держали кисть и теперь вспоминали заново, неуклюже, как вспоминают язык, на котором давно не говорили. Это было неважно.

Важно было другое: кисть двигалась, и двигала её она. Не потому, что кто-то сказал. Не по расписанию.

Просто потому, что захотела.

Богдан пришёл домой в половине восьмого, Оксана услышала, как щёлкнул замок. Он разделся в прихожей, заглянул на кухню.

Краски на столе. Стакан с мутной водой. Лист бумаги с синими и зелёными пятнами.

Богдан остановился в дверях. Молчал секунду, ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, что сказать.

— Открою окно, — сказал он. — Проветрю.

Он подошёл к окну и открыл его, впустив холодный воздух, напоённый запахом снега и мокрого асфальта. Кухня наполнилась зимой. Запах акварели, чуть кисловатый, с детства знакомый, не исчез, просто смешался с ним, стал частью воздуха.

Богдан не поморщился. Потом, не торопясь, придвинул стул и сел рядом с Оксаной. Посмотрел на лист.

— Красиво, — сказал он.

Сказал негромко, с небольшой осечкой перед словом, с заминкой человека, который не уверен, что это красиво, но говорит, потому что хочет сказать что-то настоящее. Оксана ничего не ответила.

Но не отодвинулась. Поздно вечером Богдан ушёл спать. Оксана осталась за столом.

Лист лежал перед ней: синие пятна, зелёные разводы, что-то охряное у края. Криво. Неровно.

Ни на что конкретное не похоже. Она посмотрела на него. Потом на стакан с ручками у стены.

В стакане стояла обычная красная ручка с колпачком. Оксана взяла её, сняла колпачок. Ещё раз взглянула на лист.

Наклонилась и написала внизу, в правом углу, маленькими буквами: «Оксана». Просто имя. Без фамилии.

Без даты. Без надписей «работа такая-то» и «техника такая-то». Просто «Оксана».

Она поставила колпачок обратно. Положила ручку на стол. За окном всё шёл первый настоящий декабрьский снег — тихий, ровный.

Ложился на подоконник, на крыши, на пустую улицу внизу. Накрывал всё ровным белым, без разбора, без предпочтений. Оксана смотрела на своё имя, написанное красным на краю листа.

И не убрала руку.