Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Первые полминуты никто не говорил. Богдан стоял, засунув руки в карманы. Галина Степановна прижимала мешочек с иконой к груди.

Лариса Петровна держала папку двумя руками, но больше не листала, просто держала, как держат вещь, которую не знают, куда положить. Со стороны они, должно быть, выглядели как три человека, которых только что попросили выйти из автобуса на полпути, и теперь они соображают, как добираться дальше. Богдан первым нарушил тишину.

— Ну, это… Образно, наверное, — сказал он, глядя куда-то в сторону колодца. — Она образно говорит.

Галина Степановна медленно перекрестилась, не отвечая.

Лариса Петровна закрыла папку. Тихо, без хлопка, просто свела обложки вместе. За весь день она делала это в первый раз.

Галина Степановна заговорила минуты через три. У неё была привычка переосмысливать неудобные ситуации до тех пор, пока они не становились удобными.

— Она имела в виду, — сказала свекровь рассудительно, — что нам надо молиться за неё, а не вместо неё. Что мы берём на себя лишнее, понимаете?

Она посмотрела на Ларису Петровну, ища поддержки.

— Молитва должна быть её собственная. А мы? Перетягиваем.

Лариса Петровна смотрела на неё с выражением человека, который слышит объяснение и понимает, что оно придумано только что.

— Мы же от любви, — добавила Галина Степановна немного тише. — Не от эгоизма. Всё, что мы делаем, от любви к ней.

Богдан кивнул с той поспешностью, с которой соглашаются не потому, что убеждены, а потому, что хочется, чтобы это было правдой.

Версия свекрови была аккуратной: никто ни в чём не виноват, просто нужно молиться правильнее. Это устраивало. Лариса Петровна переложила папку под левую руку и промолчала.

Молчание длилось недолго.

— Старуха права в одном, — сказала мать наконец, и в голосе у неё было что-то, что копилось давно и теперь нашло повод выйти. — Мы суетимся.

Ветер качнул ветку над забором.

— Но суетимся, потому что она сама ничего не решает.

Галина Степановна выпрямилась.

— Как это не решает? Три протокола ЭКО — это, по-вашему, не решение?

— Прошла, — коротко сказала Лариса Петровна. — Как сквозь строй. Без желания.

Богдан поднял голову. Слова «без желания» попали куда-то, где он не ожидал. Он хотел возразить, уже набрал воздуха, но что-то остановило его.

Какая-то заноза, которая вдруг обнаружилась там, где он думал, что всё гладко.

— Она хочет ребёнка, — сказал он неуверенно, скорее так, как проверяют, не сломалась ли ступенька, прежде чем на неё встать. — Мы об этом говорили.

Лариса Петровна посмотрела на него прямо.

— Когда говорили? — спросила она.

Богдан замешкался.

И начал вспоминать. Разговоров о лечении — да, их было много. О протоколах, о клиниках, о том, какой врач лучше и стоит ли ехать в другой город.

О деньгах, тихо, между собой. О том, сколько ещё попыток они готовы сделать. Это всё было.

Но он не мог вспомнить ни одного разговора, в котором Оксана сама, своими словами, сказала бы: «Я хочу ребёнка». Ни дату, ни место, ни интонацию.

Он помнил её согласие. «Да, попробуем, хорошо, запишемся, ладно, поедем». Согласие было.

Желание он не мог найти. Разница между этими двумя словами сейчас выросла перед ним до размеров, которых раньше он не замечал. Как замечаешь трещину в стене только тогда, когда она доходит до потолка…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇