Цыганка увидела вдову на кладбище и сказала: «Твой муж жив»

Теперь Наталья стояла в кухне и слушала старый простой наигрыш. Дышать мешало напряжение: ей нужно было уловить тот единственный звук. Музыкант играл умело, вёл мелодию ровно, вставляя в паузах короткие переборы. До телефона музыка долетала из глубины комнаты, отражалась от стен. Кто-то держал аппарат поодаль от играющего.

Она ждала четвёртой кнопки. Вот сейчас — и голос поплыл вниз.

Наталья зажмурилась. Вместо тёмной кухни увидела короткую латунную планку, неровный край мастики, отцовский верстак. Декабрь. Свитер с растянутым воротом. Отец ведёт шабером, непослушная после болезни рука мешает работе. Она помнила это так ясно, будто могла дотянуться до стола.

— Кто звонит? Ответьте мне.

Музыка продолжалась.

— Кто вы? Скажите хоть что-нибудь!

Послышался щелчок. Наталья ещё не поняла, оборвалась ли связь: звук был похож на удар телефоном о край стола или на движение при передаче из рук в руки. Затем прозвучали три коротких сигнала.

Она сразу набрала тот же номер. Дождалась восьмого гудка, девятого, десятого, потом автоматического ответа. Позвонила снова. И ещё. На четвёртой попытке ей сообщили, что абонент вне зоны действия сети.

У холодильника висел блокнот для покупок. Наталья оторвала листок, крупно вывела номер и повторила его ниже. Первая запись показалась ненадёжной: пальцы дрожали, цифры получились неровными. Ей необходимо было сохранить этот след, пусть пока он состоял только из нескольких цифр.

В мастерской она зажгла лампу и выдвинула нижний ящик верстака. Обувная коробка с фотографиями лежала там давно. Эти снимки не попадали в семейный альбом: альбом стоял на виду, а на них Наталье было слишком больно смотреть.

Отец на крыльце с гармонью. Отец играет на свадьбе. Рядом со школьницей Наташей сидит отец, держа тальянку на коленях. Однорядный инструмент старой работы, тёмная бумага под дерево на полукорпусах, белёсая потёртость там, где большого пальца касался гриф. В семьдесят четвёртом отец купил её в другом городе у вдовы мастера. Отдал сорок и мешок картошки. Всю жизнь потом уверял, что выгоднее сделки у него не было.

На последнем снимке его лицо уже перекосила болезнь. Тальянка стояла рядом на верстаке, правый полукорпус был раскрыт. Наталья придвинула фотографию к лампе. Среди планок выделялась латунная четвёртая — ту отец заменил в девяносто шестом.

Она отложила снимок и села.

По фотографиям нельзя было услышать строй, но они возвращали устройство инструмента во всех подробностях. Наталья смотрела на знакомые полукорпуса, вспоминала, где лежит большой палец, как различаются планки. Музыка из телефона была недолгой, однако в ней успело прозвучать именно то, что на снимке невозможно показать: неровный голос. Для другого человека такой звук мог ничего не значить. Для неё он соединял отцовскую работу, собственный ремонт и вещь, которую она держала в руках.

В багажнике Виктора инструмент оказался не случайно. За неделю до аварии муж попросил его для юбилея Руденко. Банкет должен был состояться в другом городе; музыкант там имелся свой, но Виктору хотелось похвастаться отцовской гармонью.

Наталья никому её не давала и сначала отказала. Однако он просил так по-домашнему, как давно уже не просил ни о чём. Вспомнил её отца. Ей стало приятно, и она уступила.

Тальянку убрали в чехол, завернули старым пледом и положили в багажник. В этом Наталья не сомневалась ни на секунду.

После пожара ей вернули часы в целлофановом пакете, кольцо и оплавившиеся ключи. Об инструменте никто не заговорил. Наталья сама спросила молодого следователя, и тот ответил, что машина выгорела полностью. Тогда этого оказалось достаточно. Разве до гармони было в те дни?

В мастерской она просидела до половины первого. И думала, как ни странно, о материалах, а не о муже.

Деревянный корпус горит. Картон, кожа, воск, ткань мехов — тоже. Но внутри остаются металлические планки. Латунь и дюраль могут расплавиться; Наталья пыталась представить такой жар в автомобильном пожаре и не могла. Ведь на месте сгоревшей машины находят пружины сидений, детали ремней, диски и двигатель. Должен был остаться и металл её инструмента.

Она перебирала это в уме, словно разбирала незнакомую неисправность. Если тальянка сгорела в багажнике, где два десятка её планок? Странные пластинки с прорезями трудно спутать с автомобильной деталью. Их можно было заметить и описать среди остатков. Почему же в ответ на её вопрос прозвучало только общее «всё выгорело»?

Утром Наталья отказалась от двух заказов, сославшись на болезнь, и села в автобус до соседнего города.

Нужная улица шла вдоль железнодорожной насыпи. Наверху грохотали товарные составы: цистерны, платформы, вагоны. Возле низких домов в палисадниках ещё цвели флоксы. Первой встречной оказалась женщина с коляской.

— Не знаете, где Лида живёт?

Та внимательно посмотрела на неё.

— Коваль? Синие ворота видите? Отсюда третьи.

Слои краски на воротах растрескались. На стук выглянул мальчик лет десяти. Молча оглядел незнакомку и убежал в дом.

Лидия вышла через минуту. Тот же платок, те же юбки, поверх — мужская телогрейка. Удивления на её лице не было.

— Всё-таки пришли.

— Да.

— Проходите.

Чистый утоптанный двор пах углём и жареным луком. Виноград тянулся вдоль стены по проволоке. Возле сарая стояла на кирпичах машина без переднего колеса.

В большой комнате коврами были закрыты пол и стена. Лидия подвела гостью к столу с клеёнкой, подвинула миску очищенного чеснока.

— Чаю?

— Спасибо, не нужно.

— Выпьете.

Спорить она не стала: налила и поставила перед Натальей стакан в подстаканнике. Та обхватила его ладонями. Со вчерашнего вечера руки никак не согревались.

— Простите меня за вчерашнее. Не следовало так кричать.

— Пустяки.

— Мне потом позвонили.

Лидия убрала чайник и села.

— Кто?

— Не представились. Молчали. Только музыка слышалась… Гармонь моего отца. Она была в машине в тот день. Я её сама перебирала, Лидия, не могла перепутать.

Хозяйка слушала, держа ладони на столе. Короткие пальцы, широкие ногти; один почернел, словно по нему ударили молотком.

— Выходит, правду я сказала.

— Я пока не знаю, что выходит. Может, её тогда украли. Или подобрали, продали, и теперь кто-то играет. Я ещё ничего не понимаю. Расскажите мне про август. С самого начала, подробно.

Лидия взяла чесночный зубчик и покатала его по клеёнке.

Двенадцатого августа они ездили на большой базар возле города, куда съезжались из трёх районов. Мужчины выбирали лошадей, она ходила по рядам.

— Гадали? — спросила Наталья.

— Иногда гадаю. Но больше про брата спрашиваю.

Зубчик вернулся в миску.

— Назар его звали. Двадцать шесть лет было. Шестого октября, шесть лет назад, отправился в районный центр. На попутках. На автобусный билет у него денег не было. А машина разобранная стояла. Так и стоит, не разрешаю трогать.

Наталья посмотрела во двор на кузов над кирпичами.

— Зачем поехал?

— За гитарой.

Лидия чуть улыбнулась. Эта маленькая перемена сразу сделала её моложе.

— Нашёл по объявлению хорошую старую гитару. Четыре тысячи накопил. Сказал: «Лида, вечером вернусь, оставь поесть». Всегда так говорил.

— Не вернулся?

— Не вернулся.

Его искали. Полиция приняла заявление. Через месяц прислали уведомление о розыске, ещё одно — спустя полгода, потом через год. Во всех было одно и то же: работа ведётся. Больше семье ничего не сообщили.

Назар и прежде мог пропасть на две недели, затем появиться. Полицейские напоминали об этом: взрослый человек, где-нибудь гуляет.

— Вы им не поверили?

— Я его вырастила. Мать умерла, когда ему девять было. Кем я ему только не была — сестрой, матерью… Пусть бы неделю не приходил. Позвонил бы обязательно. Даже когда в другом городе его в полиции держали, попросил разрешения и позвонил.

Она не жаловалась и не плакала. От её спокойствия Наталье делалось только тяжелее.

— А на базаре что случилось?

Лидия вернулась к августу. Она показывала фотографию, как делала всегда. Не каждому встречному — выбирала человека, подходила, просила посмотреть. Возле коновязи увидела крепкого мужчину в кепке, на вид за сорок. Рядом стояла рыжая кобыла.

— Я ему карточку дала. Спрашиваю, не встречал ли такого парня. Он взял — и побелел.

— Сильно?

— Будто кровь из лица ушла. Я знаю, как это бывает. Стоял, держал, даже вернуть сразу не смог.

Она вытянула напряжённую руку с растопыренными пальцами, показывая движение мужчины.

— Что сказал?

— Ничего. Отдал и пошёл прочь, быстро. Я за ним: подождите, вы ведь его узнали, скажите мне! Тут сбоку крикнули: «Тём, куда ты?» Он даже не оглянулся. В машину сел и уехал.

— На какой машине?

Лидия подумала.

— Белый небольшой грузовик, с будкой. Номер не запомнила. Я ему тогда в лицо смотрела, не на машину.

Наталья старалась говорить ровно. Разум всё ещё искал возможность отвергнуть услышанное.

— Вы видели человека один раз, в августе, среди толпы. Почему решили, что это именно мой муж?

— Вчера на кладбище посмотрела на портрет и узнала.

— Мужчины в кепках часто похожи.

— Шрам у него.

Наталья перестала возражать.

— Где?

Палец Лидии коснулся переносицы ближе к левой брови.

— Вот здесь белая короткая полоска поперёк. На могильной фотографии тоже видно. Потому и остановилась. Я такие вещи помню.

В 2001 году они ставили забор. Виктор неловко поднял штакетину и задел лицо гвоздём. Наталья мазала ранку зелёнкой, ругала его, отправляла зашивать. Он не поехал. Остался косой белый рубец, и бровь над ним всегда росла чуть криво…