Денис увидел свет в комнате умершей матери и начал искать правду о своей семье
— Ковальчук. Каминная решётка. Авторская работа. Дата.
Я сравнил с архивной. Сначала не поверил, пересчитал дни. Потом ещё раз. 52 дня. Решётка была принята в заводской фонд через 52 дня после официальной смерти Ромы.
— Может, он сделал её раньше?
— Мог начать раньше, — сказала Марина. — Но вот подпись приёмщика, а рядом пометка: «Представлена автором после окончательной чеканки».
— То есть он сам принёс?
— Да.
— Через 52 дня после своей смерти?
Марина закрыла глаза.
— Да.
Я рассмеялся нервно, почти безумно. Потом сел. Мёртвые не льют чугун, не чеканят листья, не ставят клеймо, не приносят работу приёмщику. Если Рома был жив через 52 дня после даты, указанной в приговоре, Максим физически не мог его убить в тот день. А если Рому убили позже, когда Максим уже находился под стражей, у него было идеальное алиби — тюрьма.
Я посмотрел на старушку.
— Вы знали?
Она заплакала.
— Догадывалась.
— Почему молчали?
— Потому что Олег пришёл. После суда он лично передавал Ромины вещи музею. Красиво говорил, плакал, рассказывал, каким талантливым был брат, а потом увидел эту решётку и дату. На несколько секунд изменился в лице. Он понял сразу.
— Почему не уничтожил?
— Не мог. Вещь уже была внесена в фонд. Книга прошита, страницы пронумерованы. Слишком много людей видели. Зато Олег поговорил со мной без прямых угроз. Просто напомнил, что у меня сын, что сыну нужна работа, что внучке скоро поступать.
— Я испугалась, Денис. 25 лет. 25 лет. — Она прижала книгу к груди. — Но теперь хватит.
Я нашёл адвоката в областном центре. Борис Николаевич оказался лет сорока, худой, неулыбчивый, с привычкой во время разговора крутить в пальцах ручку. Я рассказал ему всё. Он сначала смотрел настороженно, потом перестал делать записи и начал задавать вопросы очень конкретные.
— Кто видел тело? Кто проводил опознание? Где хранится уголовное дело? Есть ли медицинское заключение? Можно ли получить оригинал музейной книги? Согласится ли Марина дать показания? Жива ли женщина, готовившая тело к похоронам, Лидия? Что она помнит?
— Пальцы.
— Какие пальцы?
Я рассказал. Адвокат впервые за всё время резко поднял голову.
— У погибшего, которого она обмывала, были все пальцы?
— Да.
— А у Романа Ковальчука отсутствовали две фаланги?
— Да, документально подтвердить можно, наверное. Производственная травма.
Он начал быстро писать.
— Это уже серьёзно.
Я выложил тетрадь Ромы, поддельные доверенности, свидетельство о рождении, птицу, фотографии, решётки. Он пролистывал документы почти два часа.
— Денис, если всё подлинное, у нас есть основание для пересмотра дела Максима Савчука.
— Он уже вышел.
— Это не имеет значения. Человек имеет право на реабилитацию.
— А Олег?
— Не торопитесь.
— Он убил Рому.
— Возможно.
— Не «возможно». Убил.
— Для вас — да. Для суда пока нет.
Эти слова меня разозлили.
— Что ещё нужно?
Он положил ладонь на бумагу.
— Тело.
— Какое?
— То, которое 25 лет лежит в могиле Романа Ковальчука.
Я молчал.
— Нужна эксгумация.
Одно слово прозвучало жутко.
— Зачем?
— Доказать, что это не ваш отец. Пальцев недостаточно. Хороший аргумент, но не абсолютный. Эксперт скажет: «Ошибка описания. Повреждение могло быть иным. Свидетель пожилой. Память ненадёжна».
— ДНК?
— Именно.
— Сравнят со мной?
Борис Николаевич посмотрел на свидетельство о рождении.
— С вами будет сложнее.
— Почему?
Я сам вспомнил. По крови Рома не был моим отцом.
— Точно. Нужен близкий кровный родственник Романа.
— Светлана. Сестра подходит. И Олег.
— Олега пока лучше не тревожить.
Так началось расследование. Я тогда ещё не понимал, сколько людей придётся разбудить вместе с прошлым. Старого заводского фельдшера, который нашёл карточку Ромы с записью о производственной травме; бывшего мастера участка, подтвердившего клеймо; приёмщика, чья подпись стояла в книге под каминной решёткой.
Ему было 82. Он жил у дочери, почти ничего не помнил о людях, но, когда увидел решётку, вдруг сказал:
— Ромкина. Листики у него всегда будто ветром загибало.
— Вы помните, когда он её принёс?
Старик закрыл глаза.
— После собственной смерти.
Мы переглянулись. Он усмехнулся…
