Денис увидел свет в комнате умершей матери и начал искать правду о своей семье

— Думаете, я совсем из ума выжил? Не выжил. Все тогда знали, что Ковальчук погиб. А потом он ночью пришёл ко мне в мастерскую. Худой, небритый, сказал: «Федорыч, запиши решётку сегодняшним числом, только никому пока не говори, что видел меня».

— Почему вы молчали?

— Через три дня ко мне Олег пришёл и сказал, что Ромка не в себе был, что скрывается от следствия, что, если полезу, сам соучастником стану.

Ещё один человек, ещё 25 лет страха. Лидия согласилась говорить сразу. Я приехал к ней. Она сидела возле печки, перебирала сушёный зверобой.

— Ну что, докопался?

— Почти.

— Не почти.

— Почему?

— Потому что он жив.

У меня сердце остановилось.

— Кто?

— Страх твой.

— Я не боюсь.

Старуха посмотрела на меня с жалостью.

— Врёшь.

Я сел напротив.

— Дядя знает, что я ищу.

— Теперь знает.

— Откуда?

Она пожала плечами.

— У таких людей уши длиннее улицы.

— Вы можете официально дать показания?

— Могу.

— О теле, про пальцы?

— Да. — Она кивнула. — Я те руки никогда не забуду.

— Почему? Лидия отложила травы.

— Потому что Ирина стояла рядом.

В ночь перед похоронами мать пришла к Лидии, просила показать ей тело. Её не пустили. Тогда она спросила:

— Руки видела?

Лидия сказала:

— Видела пальцы? Всё на месте.

Мать побелела и прошептала:

— Значит, не Рома.

— Почему вы не сказали полиции?

Старуха усмехнулась. Сказала, что утром пошла. И приехал человек от Олега, сказал:

— Бабка, тебе показалось, тело обгорело, не выдумывай.

— И вы замолчали?

— Не сразу.

Она показала на левую руку. Только теперь я заметил, что мизинец у неё криво согнут.

— Ночью два мужика пришли, палец сломали, объяснили.

Я отвернулся.

— Простите.

— За что?

— Не знаю.

— Вот и не проси.

После этого я перестал удивляться молчанию людей. Мы любим думать, что на месте свидетелей обязательно сказали бы правду. Пошли бы в полицию, в суд, в газету, не отступили. Но одно дело рассуждать спустя 25 лет. Другое — когда ночью к тебе приходят двое, когда у тебя дети, работа, дом, когда полиция пьёт чай с человеком, которого ты собираешься обвинить.

Первые две недели Олег молчал. Это пугало больше всего. Я продолжал ходить на работу, делал вид, что живу как обычно. Утром здоровался с соседями, покупал хлеб, вечером возвращался домой. Но каждый раз, подходя к калитке, смотрел на верхнее окно. Свет там больше не горел.

Я поменял замки, поставил камеры, шкатулку держал не дома. Адвокат снял копии со всех документов и разложил по разным местам.

— Если что-то случится со мной? — спросил я однажды.

— Копии уйдут в следствие.

Я посмотрел на него.

— Вы серьёзно?

— После того, что вы рассказали о вашем дяде, я предпочитаю быть серьёзным.

И тогда я решил ехать к Максиму, к своему отцу. Всю дорогу в автобусе меня трясло не от холода. Я представлял десятки вариантов. Он меня прогонит, не поверит, начнёт обвинять. Скажет, что не хочет видеть сына, который вырос рядом с человеком, уничтожившим его жизнь.

А может, окажется совсем не таким, каким его рисовала тётя Света? Может, грубым, злым, сломанным. 25 лет тюрьмы не проходят бесследно.

Посёлок был маленький. Дом Максима стоял на самом краю. Калитка покосилась. Забор держался на честном слове. На крыльце лежали сложенные дрова. Я постучал — никто не открыл. Постучал снова.

Внутри послышался кашель, потом медленные шаги. Дверь приоткрылась. На пороге стоял старик. Я ожидал увидеть преступника. Глупо, но всё детство имя Максима существовало для меня именно так. Убийца отца.

Теперь передо мной стоял худой седой мужчина в старом свитере. Глубокие морщины, сгорбленные плечи, одно ухо словно примято, руки в крупных венах. Он посмотрел вопросительно.

— Вам кого?

— Максима Савчука.

Но я открыл рот и ничего не смог сказать. Он всмотрелся. Его лицо изменилось. Сначала удивление, потом страх, потом что-то совсем другое.

— Ирина…

— Я не Ирина.

— Глаза…

Он ухватился за дверной косяк.

— Ты кто?

— Денис.

Старик перестал дышать…