Дядя оставил племянников на ночной станции, но уже на следующей остановке понял, что совершил серьёзную ошибку
Марина Олеговна простояла у ворот еще пять минут после того, как он скрылся за дверью. Потом достала телефон, посмотрела на экран, убрала обратно и пошла на работу.
После уроков она стояла у ворот, как обещала, ровно на том месте. Богдан вышел, увидел ее сразу, и что-то в его лице изменилось — не улыбка, нет, но какое-то мгновенное ослабление, как будто он задерживал дыхание и наконец выдохнул.
В классе он держался отстраненно первые пару недель. Сидел за третьей партой у окна, отвечал на вопросы учителей коротко и точно, на переменах оставался за столом и читал.
Потом рядом подсел мальчик по имени Максим Рыжий, с конопатым носом, из тех, кто не умеет долго молчать рядом с молчащими.
— Ты чего читаешь? — спросил Максим, заглядывая в книгу.
— Про космос.
— А, про космос. Я тоже люблю про космос. А ты знаешь, сколько весит Юпитер?
— Знаю, — сказал Богдан.
— И сколько?
Богдан назвал цифру. Максим присвистнул и сел рядом основательно, как человек, который нашел то, что искал.
С тех пор они сидели вместе на уроках, в столовой, иногда после школы. Максим приходил в гости, и Марина Олеговна кормила их обоих бутербродами с сыром и поила чаем, слушала из кухни, как они спорят о планетах. И каждый раз, когда раздавался смех Богдана — негромкий, сдержанный, но настоящий, — откладывала карандаш и замирала на секунду.
Соня пошла в подготовительную группу садика и за первый месяц подружилась со всеми. Приходила домой с рисунками, на которых были нарисованы дома, деревья и люди — всегда три человечка, одинаково высоких, с палочками-руками и кружочками-головами.
— Это ты, это Богдан, это я, — объясняла она Марине Олеговне, тыкая пальцем.
Марина Олеговна прикрепляла рисунки магнитами к холодильнику, и через месяц дверца была облеплена ими целиком: белая эмаль исчезла под слоем карандашных семей, радуг и солнц с лучами во все стороны.
Спустя почти полгода, в феврале, Марина Олеговна стояла в коридоре садика и ждала, пока Соня оденется. Соня возилась с молнией на куртке, справилась сама — научилась еще при маме — и побежала к выходу.
Воспитательница окликнула ее:
— Соня, до свидания!
— До свидания! — крикнула Соня через плечо. — Мама Марина, пойдем!
Марина Олеговна остановилась. Соня уже тянула ее за руку к двери и не видела выражения ее лица.
«Мама Марина».
Слово «мама» упало в тишину коридора и осталось лежать между ними — маленькое, невесомое, огромное.
Вечером, когда Соня уснула, Богдан вышел на кухню попить воды и увидел Марину Олеговну за столом. Она сидела над чертежом, но не работала, просто сидела, подперев щеку рукой.
— Соня назвала тебя мамой Мариной, — сказал Богдан.
Не спросил — сказал. Ровно, без интонации.
— Я слышала.
— Тебе это нормально?
Марина Олеговна подняла на него глаза.
— А тебе?
Богдан помолчал. Налил воды, отпил, поставил стакан.
— Мама бы не обиделась, — сказал он наконец. — Она бы хотела, чтобы у Сони была мама. Любая. Настоящая…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
