Младший брат привёл в дом невесту и сразу попытался поставить семью перед новыми правилами

Ирина перестала снимать и тихо сказала ему:

— Пойдём. Они сами выбрали.

Когда они ушли, я закрыла дверь и сползла по стене на пол. Колени не держали. Мама плакала в комнате, отец молча искал валокордин. А я сидела на холодном линолеуме, обнимала себя руками и впервые подумала, что мы можем проиграть не в суде, не по документам, а просто потому, что не выдержим.

На следующий день я купила маленькую камеру для прихожей. Не скрытую — обычную, с датчиком движения, направленную на дверь изнутри. Отец сначала возмутился: «Мы что, в тюрьме?» Но потом сам помог прикрутить её над шкафом. Камера записывала короткие видео при каждом открывании двери. Я не знала тогда, что именно эта неприятная покупка потом спасёт нас.

Между тем Ирина начала действовать тоньше. Она позвонила маме напрямую. Мама сначала не призналась. Я заметила только, что после обеда она сидит на кухне, уставившись в одну точку, а телефон лежит экраном вниз.

— Кто звонил?

— Никто.

— Мам.

Она сдалась не сразу. Потом протянула телефон. В журнале вызовов был незнакомый номер.

— Она сказала, что ты хочешь отправить меня в интернат, — прошептала мама. — Что уже узнавала, сколько это стоит. Что я тебе мешаю жить.

У меня внутри всё оборвалось.

— Мам, ты веришь?

— Нет… Нет, конечно. Но она так спокойно говорила. Сказала, что у неё знакомая работает в социальной службе. Что если я подпишу дарственную Серёже, он меня точно не бросит.

Я встала, потому что сидеть уже не могла. Кухня поплыла перед глазами.

— Она просила подписать дарственную?

— Не прямо. Сказала: «Подумайте, кому вы нужнее». И ещё… сказала, что у тебя мужчина есть, что ты скоро уйдёшь и оставишь нас.

Я рассмеялась. Коротко, некрасиво. Мужчина. Последний раз на свидание я ходила полтора года назад, и то ушла через сорок минут, потому что мама позвонила с температурой, а отец не нашёл градусник.

— Мам, больше не разговаривай с ней одна. Пожалуйста.

Мама кивнула, как ребёнок. А я вечером написала Сергею: «Твоя Ирина звонила маме и пыталась склонить её к дарственной. Ещё один такой звонок — буду обращаться официально».

Ответ пришёл через минуту: «Ты больная. Ира хотела помочь. Не смей её трогать».

Я смотрела на экран и чувствовала не злость уже, а усталое бессилие. Как объяснить человеку, что его обманывают, если этот обман стал для него единственным доказательством собственной важности?

Через несколько дней пришёл участковый. Не грозный, не киношный, а обычный усталый мужчина с папкой и красными от холода руками. Оказалось, Сергей написал заявление, что я препятствую его проживанию и оказываю психологическое давление на пожилых родителей.

Мама, услышав это, села на стул прямо в коридоре.

— Я? Пожилая? — вдруг сказала она так обиженно, что я бы засмеялась, если бы не ситуация.

Участковый выслушал всех, посмотрел документы, записал объяснения. Я показала сообщения, ночное видео с дверью, выписки по коммунальным платежам. Он не принимал ничью сторону открыто, но на Сергея, когда тот пришёл позже, посмотрел тяжело.

Да, Сергей явился через полчаса после участкового — будто ждал сигнала. С Ириной. Она была в строгом пальто, с папкой под мышкой, словно пришла на деловые переговоры.

— Мы хотим мирно, — сказала она участковому. — Но Анна агрессивна.

Я стояла у кухонного стола и чувствовала, как у меня трясётся левая рука. Я спрятала её в карман халата.

— Ирина, — произнёс участковый, листая объяснения, — вы к квартире отношения не имеете. Вопросы проживания решают зарегистрированные лица и собственники. Ночью пытаться войти не надо. Давление на пожилых людей тоже не надо.

Она улыбнулась…