На вокзале мальчик держал старую фотографию и тихо шептал: — Мне нужно найти этого человека… Надя бросила взгляд на снимок — и мгновенно побледнела. Это был……

Она перевернула фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, аккуратным, почти канцелярским почерком было написано: «Дорошенко и Коваленко. Май сорок четвёртого». Ниже, мельче: «Друг друга держимся».

У Оксаны пересохло в горле. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов вышел хриплый выдох. Пришлось отвернуться, кашлянуть, будто виноват был шарф.

— Тётя Оксан, вам плохо? — встревожился Лука.

— Нет, маленький. Нет. Просто холодный день. Сквозит тут со всех щелей.

Она вернула взгляд к фотографии, потом к мальчику, и вдруг ей стало страшно от того, как быстро чужая беда может перейти из чужих рук в твои собственные. Ещё десять минут назад это был просто ребёнок с недостающей суммой на билет. Теперь из его жёлтого конверта на неё смотрел отец.

— Ты ел сегодня? — спросила она, стараясь говорить обычным голосом.

— Я не голодный.

— А я вот голодная, — соврала Оксана. — Пойдём, возьму себе пирожок. И тебе тоже. С чем любишь?

Лука не сразу ответил.

— С повидлом, — сказал наконец, будто признавался в слабости.

— Значит, будет с повидлом. И не спорь. Ты не попрошайка, я помню. Это угощение. Мы рядом сидели — почти соседи.

У лотка женщина в белом халате, поверх которого был повязан засаленный фартук, наливала чай из большого металлического термоса. Оксана купила два пирожка и два пластиковых стаканчика чая. Пирожки обжигали ладони через тонкие салфетки; пар пах дрожжевым тестом и сладкой начинкой.

Они вернулись на скамью. Лука ел медленно, осторожно придерживая пирожок снизу, чтобы крошки не падали на куртку. Оксана почти не чувствовала вкуса. Она думала о фамилии Дорошенко, которую слышала дома с детства. Отец иногда, особенно по праздникам, после одной маленькой рюмки, вдруг говорил: «Ох, Остап… друг мой Остап…» И сразу замолкал. Мать на него смотрела, как смотрят на человека, подошедшего слишком близко к краю, и переводила разговор.

Значит, на фотографии рядом с отцом был тот самый Остап. Живой человек, а не случайная фамилия из отцовских обрывков. И дед Луки, Яков Бойко, тоже был где-то в этой истории — третьим, из одного фронтового прошлого, из одной боли, из одного долгого молчания. Мальчик ехал искать чужого старика не ради любопытства и не ради наследства. Он вёз просьбу о прощении, которую взрослый человек не успел или не решился произнести сам.

Оксана не сказала всего этого вслух. Она только спросила:

— Лука, а что именно дед велел передать этому человеку?

Мальчик застыл с пирожком в руке.

— Дорошенко?

— Да.

— Дед говорил, они втроём войну прошли. Он, Дорошенко и Коваленко. Сказал: если найдёшь Остапа Андреевича живым, передай, что Яков у него прощения просил. И что он всё помнил…