Разное

Настя не поверила огромной зарплате и решила проверить объявление лично, не подозревая, что главное условие скрывается за словами о сыне хозяйки

В среду он пришёл домой в семь и принёс с собой папку с бумагами. Какие-то чертежи. Она увидела их краем глаза, пока он проходил через кухню.

Развернул их на обеденном столе. Придавил углы чашкой и стаканом. Сел изучать.

Оля обходила его стороной, накрывала на стол, осторожно отодвигала чертежи, освобождала место для тарелок.

— Что это? — спросила она, не удержалась.

— Проект парка. Центральная аллея, — сказал он, не отрываясь от бумаги. — Заказчик хочет симметрию, а рельеф не позволяет. Три недели уже.

Она поставила тарелку, посмотрела на чертёж. Две параллельные линии аллеи, между ними схематичные деревья. Слева рельеф уходил вниз, это было видно по отметкам.

— А если не симметрию, а ритм? — сказала она.

Он поднял голову.

— Что?

— Симметрия — это когда левая сторона повторяет правую. А ритм — когда элементы повторяются с одинаковым интервалом, но не обязательно зеркально. Рельеф можно обыграть перепадом: с одной стороны деревья выше, с другой ниже, но расстояние между ними одинаковое. Глаз читает это как порядок.

Он смотрел на неё.

— Вы три года учились на архитектора, — сказал он медленно.

— Два с половиной, — поправила она. — Но ландшафт у нас вёл хороший преподаватель.

Он снова посмотрел на чертёж. Взял карандаш — она не видела, чтобы он рисовал раньше, — и провёл несколько линий. Молча.

Она наблюдала, как он работает. Быстро, уверенно, без лишних движений.

— Сядьте, — сказал он вдруг.

— Зачем?

— Покажите, что имели в виду.

Она секунду помедлила. Потом села не на своё обычное место, а рядом с ним, чтобы видеть чертёж под тем же углом. Взяла карандаш, который он отложил.

Начала объяснять. Показывала точки на чертеже, говорила о перепаде, о том, как работает визуальный вес дерева на разной высоте. Он слушал.

Не перебивал. Иногда задавал вопросы — короткие, точные. Она отвечала.

Они просидели так почти час. Ужин остыл. Она это заметила и не сказала.

Когда она замолчала, он смотрел на чертёж, на котором теперь было несколько её карандашных пометок и несколько его.

— Это работает, — сказал он.

Не ей — себе. Просто вслух.

— Рада помочь.

— Вы не получили архитектурного образования, — сказал он, повернувшись к ней. — Это неправильно.

— Жизнь иногда идёт не по плану.

— Можно восстановиться.

— Можно, — согласилась она. — Когда-нибудь.

Он смотрел на неё, и она вдруг поняла, что они сидят очень близко. Почти плечом к плечу.

Она встала. Взяла его тарелку.

— Разогрею.

— Не надо, — сказал он. — Холодное тоже нормально.

Они поели молча, но это было другое молчание. Не то напряжённое, что было в первые недели, и не то равнодушное, когда просто нечего говорить. Что-то между.

В пятницу она поехала в клинику навестить мать. Её мать, 61-летняя Галина Ивановна, с той особой прямотой в характере, которую не сгибает даже больница, сидела в кресле у окна и внимательно смотрела на Олю.

— Ты изменилась, — сказала она.

— Я нормально выгляжу.

— Я не про внешность. Ты думаешь о чём-то?

— Мама, я всегда думаю о чём-то.

— О ком-то, — поправила Галина Ивановна. — Это другое лицо.

Оля промолчала. Мать смотрела на неё ещё секунду. Потом переключилась на яблоки, которые Оля привезла.

— Хозяин дома, он какой?

— Сложный человек.

— Но неплохой?

Оля взяла яблоко, начала чистить. Мать не любила есть с кожурой.

— Неплохой, — сказала она после паузы. — Просто закрытый. Что-то у него случилось, он с тех пор закрылся.

— Это лечится, — сказала мать.