Невестка молча оставила на столе папку перед переездом. Сюрприз, который ждал меня под обложкой, заставил меня расплакаться 

– Агентство «Заречный дом», здравствуйте.

– Здравствуйте, – сказала я. – Меня зовут Валентина Николаевна Громова. Я мать Алексея Громова. Я правильно понимаю, что вы работаете с моим сыном?

Пауза. Небольшая, но заметная.

– Я не могу обсуждать данные клиентов, – сказала она осторожно.

– Я понимаю, – сказала я. – Я не прошу рассказывать детали. Один вопрос: это законная сделка с жилой недвижимостью? Ничего, что могло бы навредить сыну?

Ещё одна пауза.

– Да, – сказала она наконец. – Законная. Жилая. Ничего незаконного.

– Спасибо.

Я положила трубку и долго сидела с телефоном в руках.

Алёша покупает квартиру. Тайно – от жены. Почему тайно?

Я посмотрела в окно. За три дня что-то в тополе явно изменилось, хотя объяснить это словами я бы не смогла.

Встала, подошла к полке, достала папку из-за словаря. Снова открыла.

Декабрь две тысячи двадцать четвёртого, миллион двести. Январь – тридцать восемь тысяч. И каждый месяц по столько же.

Зачем Алёше квартира в Заречном?

Я закрыла папку и поставила обратно. Надо было звонить ему.

Я позвонила в среду. Вечером, после семи. Он всегда возвращается из командировок к среде, если уезжает в понедельник.

Взял трубку после первого гудка.

– Мам. Всё хорошо?

– Всё хорошо, – сказала я. – Я хотела спросить об одной вещи.

Пауза. Долгая. Я слышала, как он дышит, и знала по этой тишине, что он уже понял. Губы наверняка сжались в ту самую черту.

– Спрашивай, – сказал он.

– Анна Сергеевна Крашенинникова – это риелтор?

Короткая пауза.

– Да, – сказал он тихо.

– Понятно, – сказала я.

И остановилась. Потому что хотела, чтобы он продолжил сам. Или не продолжал – его право.

– Мам, – сказал он. – Приеду в пятницу. Один. Можно?

– Конечно.

Мы попрощались. Я сидела в тишине и думала о том, что страх, который был в воскресенье, – уже немного изменился. Стал другим. Менее плотным.

Может быть, потому что страх боится, когда на него смотришь прямо.

Пятница выдалась тёплой, совсем не мартовской.

Снег вдоль бордюров съежился, стал серым и ноздреватым, и было видно, что к следующей неделе от него ничего не останется. Тополя за окном наконец-то решились: почки набухли – маленькие, смолистые. Если выйти во двор, можно было даже учуять.

Алёша приехал в полдень. На машине, один. Я открыла дверь прежде, чем он позвонил, – слышала подъездную дверь.

Вошёл, поставил сумку в прихожей. Снял куртку, повесил на крючок – тот, правый, который был его ещё с детства. Посмотрел на меня.

– Чай? – спросила я…