Она поняла, что муж завёз её в лес не случайно, и именно там нашла свой шанс на спасение

На его лице мелькнула боль. На одно мгновение Олене показалось, что он опомнится. В этой короткой тени на его лице будто промелькнул прежний Тарас: тот, кто стоял у детской кроватки, тот, кто не мог говорить на похоронах сына, тот, кому Олена когда-то верила без остатка. Но тень исчезла так же быстро, как появилась. Мужчина над обрывом снова стал чужим, холодным, окончательно решившимся. Он только выпрямился.

— Прощай.

Пальцы разжались. Камень ушёл вверх, небо разорвалось ветками и серыми пятнами, ветер ударил в уши. Олена падала, ожидая страшного удара о камни, но вместо каменного дна её приняли густые кусты на боковом уступе. Ветки треснули под телом, ободрали лицо и руки, смягчили падение. Резкая боль взорвалась в левой ноге — такая, что она не смогла даже крикнуть.

Сверху донёсся голос Тараса, далёкий и ровный:

— Прости…

Потом зашуршали шаги. Он уходил. Оставлял её внизу, уверенный, что довёл дело до конца, и Олена, проваливаясь в темноту, поняла: теперь между ними лежит не обрыв, а что-то глубже любой пропасти…

Сознание вернулось рывком, когда солнце уже клонилось к закату. Сначала Олена не поняла, где она. В носу стоял запах сырой земли, раздавленных листьев и собственной крови. Потом боль в ноге поднялась волной, накрыла её всю, заставила застонать сквозь стиснутые зубы.

Она попыталась пошевелить пальцами левой стопы. Ничего. Нога распухла, сапог давил, лодыжка была вывернута под неправильным углом. Олена слишком долго работала в больнице, чтобы обманывать себя: перелом. Скорее всего, со смещением.

Она попробовала приподняться. Мир поплыл, к горлу подступила тошнота. Пришлось опуститься обратно в кусты и ждать, пока перед глазами перестанут расплываться тёмные круги. Место, куда она упала, оказалось узкой расщелиной между крупными валунами. Сверху её почти наверняка не было видно: кустарник закрывал уступ плотной живой крышей.

Тарас думал, что она разбилась на дне. Он хотел так думать. Он специально выбрал это место.

Осознание возвращалось кусками, каждый новый кусок ранил сильнее предыдущего. Муж. Марьяна. Ребёнок. Страховая выплата. Хозяйство. Поддельное, наверное, спокойствие последних месяцев. Бумаги, которые он всё подсовывал: подпиши, так надо, потом будет проще. Олена подписывала, не читая каждую строчку, потому что доверяла ему. Потому что после смерти сына ей казалось: если уж кто и остался на её стороне, то муж.

Она заплакала не от перелома. Физическая боль была острой, понятной, почти честной. А предательство разливалось внутри мутной отравой. Шестнадцать лет — утренние завтраки, общие заботы, Назаровы первые шаги, его смешные слова, потом могила, у которой они стояли вместе. Всё это Тарас переложил на чашу весов, а на другую поставил деньги и новую женщину. И выбрал.

Ночь пришла холодная. Олена на четвереньках, волоча сломанную ногу, доползла до сухой щели между камнями. Каждый рывок отзывался в лодыжке вспышкой такой боли, что она останавливалась и долго дышала, прижимаясь лбом к земле. Добравшись до укрытия, она забилась внутрь, свернулась, насколько позволяла нога, и натянула куртку к подбородку.

Температура падала. Одежда, промокшая от листвы и земли, не грела. Зубы стучали так, что болела челюсть. В темноте шевелился лес. Где-то рядом скреблись мелкие зверьки, сухой лист вспархивал от невидимых лап, далеко внизу глухо перекатывалась вода. Иногда из глубины чащи доносился тяжёлый кашляющий звук, и Олена замирала, боясь вдохнуть.

Она пыталась рассуждать трезво. До дороги далеко. Тропа наверху почти безлюдна. Тарас наверняка уведёт поиски в другую сторону, если вообще позволит им приблизиться к гребню. Кричать бессмысленно: голос не дойдёт до людей, зато звери услышат. С переломом ей не выбраться.

Оставалось ждать. И это «ждать» было страшнее боли.

Под утро она забылась рваным сном. Проснулась от жажды. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, губы потрескались. Солнце поднялось, но в расщелине было сыро и холодно. Левая стопа за ночь увеличилась, кожа у лодыжки натянулась и отливала синевой. Любое движение отзывалось жаркой пульсацией.

Где-то справа, за кустами, она услышала слабое журчание. Ручей. Метров пятьдесят — немного для здорового человека и почти целая жизнь для неё.

Она выползла наружу и попыталась подняться. Стоило перенести вес, как боль ударила в голову белым светом. Олена рухнула на землю и укусила губу, чтобы не закричать. Тогда поползла. Ладонями цеплялась за корни, локтями сдвигала мокрую листву, здоровой ногой пыталась отталкиваться. Сломанная нога тащилась следом, и каждый нечаянный толчок вырывал из неё стон.

Через десять метров силы кончились. Пот заливал глаза, сердце билось неровно, в ушах шумело. Ручей всё ещё звучал где-то впереди, недосягаемый, мучительный. Олена лежала лицом в листьях и понимала: не доползёт.

Обратный путь оказался ещё тяжелее. До каменной щели она добралась уже к вечеру, обессиленная, дрожащая. Между двумя камнями нашлась маленькая лужица дождевой воды — грязная, с листьями и землёй. Олена пила её жадно, по-звериному, не думая о привкусе гнили. Вода была водой. Она на несколько минут вернула ей способность мыслить.

В полутьме укрытия Олена снова перебирала последние месяцы. Теперь всё выглядело иначе. Тарас стал не просто угрюмым — он отдалялся. Не просто задерживался — уходил к другой. Не просто интересовался бумагами — готовил её смерть. Страховка, доверенности, разговоры о том, что хозяйство надо «оформить разумно». Она вспоминала его руки, которые вечером привычно поправляли одеяло на их кровати, а днём, возможно, уже прикидывали, как столкнуть её с высоты.

К концу второго дня началась лихорадка. Нога стала горячей, кожа вокруг перелома покраснела. Жажда вернулась, сильнее прежнего. Олена то проваливалась в мутный сон, то открывала глаза и не сразу понимала, живёт ли ещё. Ей мерещилась кухня, холодная вода из крана, белая кружка. Потом — Назар, маленький, пятилетний, в той синей кофте, которую она потом так и не смогла выбросить.

— Мама, держись, — говорил он во сне серьёзно, по-взрослому. — Рано тебе ко мне.

— Назарчик, — шептала она пересохшими губами. — Сынок…

Но ребёнок исчезал, и вместе с ним исчезал свет.

К третьей ночи Олена уже почти не надеялась. Она лежала в каменной щели, прикрытая влажной листвой, слушала, как вокруг дышит лес, и думала, что тело её, может быть, найдут через месяц, через год или не найдут никогда. Тарас скажет: заблудилась. Люди покачают головами. Потом привыкнут. А её хозяйство, родительская земля, перейдёт к нему, как он и рассчитывал.

Эта мысль жгла сильнее лихорадки. Олена представляла, как чужие руки откроют родительский домик, как будут считать ульи, мешки, старые инструменты отца, сушёные травы матери, будто всё это можно измерить только выгодой. Ей хотелось подняться хотя бы из упрямства, доползти до людей, произнести имя Тараса вслух. Но тело не слушалось, голос ломался, а над расщелиной сгущалась ночь, и казалось, что лес уже готов закрыть её след мокрыми листьями…