Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

Следующие дни потянулись странным, неровным временем. Мирон оставался в больнице. Назар ходил к нему каждый день, иногда дважды. Оксана передавала еду, хотя сначала говорила, что не надо. Варила легкий бульон, протирала овощи, складывала в баночки, подписывала, как давать. Потом сердилась на себя: «Зачем я это делаю?» И сама же отвечала: потому что иначе не может.

Соломия приходила к отцу через день. Первый раз вышла из больницы с заплаканным лицом, села на лавку у входа и долго не могла подняться. Назар сидел рядом, молча давал ей время. Потом она сказала:

— Он такой слабый. А я всё равно вижу папу. Того, который меня на руках носил. Почему так больно?

— Потому что любишь, — ответил Назар.

— А мама?

— Мама тоже по-своему любит. Только уже не так.

Соломия кивнула, хотя до конца не поняла. Может быть, понять такое можно только прожив много лет и пережив предательство, которое не убивает любовь сразу, а медленно меняет ее форму.

Мирослава в больницу больше почти не появлялась. Один раз пришла, принесла какие-то вещи, устроила в коридоре громкий разговор с медсестрой, потом зашла к Мирону и вышла через десять минут. После этого Назар увидел отца еще более подавленным, но расспрашивать не стал. Всё было ясно без слов.

Оксана к Мирону не ходила. Не потому, что ей было всё равно. Напротив, именно потому, что было не всё равно. Она понимала: ее появление может дать ему надежду, которой уже не должно быть. Или ранить еще сильнее. А может, ранить ее саму. Поэтому она передавала заботу через сына и оставалась на расстоянии.

Степан не торопил ее с решением, не ревновал к ее тревоге, не спрашивал, почему она снова готовит для бывшего мужа. Однажды вечером, когда Оксана стояла у плиты над очередной кастрюлей бульона, он подошел сзади и тихо сказал:

— Делай, как сердце велит. Я понимаю.

— Правда?

— Правда. Ты прожила с ним большую жизнь. Нельзя требовать, чтобы она стала пустой за один день. Главное, что ты не возвращаешься туда, где тебе было больно.

Оксана повернулась и прижалась к нему. Не плакала. Просто стояла, держась за его плечи. Ей было важно знать: рядом с ней человек, который не боится ее прошлого и не требует вычеркнуть его ради будущего.

Когда стало ясно, что Мирона можно будет перевозить, начались сборы. Назар оформлял документы, договаривался о сопровождении, покупал лекарства. Олена составляла список нужных вещей: удобная одежда, полотенца, средства для ухода, посуда, лекарства, теплый плед. Оксана гладила рубашки Мирона, которые еще оставались у Соломии, и каждый раз замирала, проводя утюгом по ткани. Эти движения были из другой жизни. Раньше она делала это как жена. Теперь — как мать его детей, как человек, который провожает часть прошлого.

Степан сказал, что на вокзал не пойдет.

— Почему? — спросила Оксана, хотя сама уже понимала ответ.

— Это ваше семейное прощание. Твое, детей, Мирона. Мне там не место. Я буду ждать дома.

Она благодарно посмотрела на него.

— Ты всегда знаешь, как правильно.

— Не всегда. Но в этот раз знаю.

Вечером перед отъездом Оксана долго не могла уснуть. Лежала рядом со Степаном, слушала его ровное дыхание и думала о завтрашнем дне. Ей предстояло проводить сына, беременную невестку, маленького Сережу и бывшего мужа, который теперь был больным, ослабленным и почти беззащитным. Поезд увезет их всех, а вместе с ними окончательно уйдет та часть ее жизни, которую она пыталась то удержать, то забыть, то простить…