По дороге к тёще муж внезапно свернул с трассы, и вскоре жена поняла, что поездка была не случайной

— Мама. Но я не хочу её пугать. Подруга есть, Оля. Мы учились вместе. Она давно говорила, чтобы я уходила.

— Она права.

Это прозвучало без нажима. Просто факт.

Катя кивнула. Обхватила кружку обеими руками и впервые за весь день позволила себе не держать лицо. Не заплакала, просто опустила плечи. Выдохнула. Закрыла глаза на секунду.

За окном лес стоял тихо. Лайка у порога тихо зевнула и перевернулась на бок. Чай в кружке был горячий и немного горький.

Катя открыла глаза. Посмотрела на Максима. Он не торопил её. Не говорил, что всё будет хорошо. Просто сидел напротив и был.

И этого, как ни странно, было достаточно.

Чай остывал медленно. Катя держала кружку в руках и смотрела на стол, на его тёмную исцарапанную поверхность, на кольца от кружек, въевшиеся в дерево за годы.

Чужой стол. Чужой домик. Чужой человек напротив.

И почему-то именно здесь, в этой ситуации, у неё вдруг появилось ощущение, что можно говорить. Не потому, что Максим располагал к исповеди. Он как раз был немногословен и не задавал наводящих вопросов.

А потому, что он был чужим. Совершенно чужим. Ему не нужно было ничего объяснять, не нужно было бояться его реакции, не нужно было потом жить рядом с этим человеком и видеть в его глазах то, что он теперь знает.

— Мы познакомились пять лет назад, — сказала она.

Не как начало разговора. Просто вслух.

— Я тогда работала на другом месте, в типографии. Он пришёл заказывать бланки для конторы. Постоял, поговорил. Через три дня позвонил. Я сама дала номер, он не выпрашивал.

Максим слушал. Не смотрел на неё пристально, не кивал с пониманием. Просто слушал. И этого было достаточно.

— Первый год всё было нормально. Ну, почти. Иногда он говорил что-то резкое, неожиданное, но я списывала на характер. Думала, человек закрытый, непростой. Надо привыкнуть. Потом мы расписались. Через восемь месяцев после знакомства. Мама была против, говорила, что рано, что я его не знаю. Я не послушала.

Она поставила кружку на стол.

— После свадьбы что-то переключилось. Не сразу, постепенно. Сначала он начал спрашивать, где я была, с кем говорила, почему задержалась. Я отвечала честно, подробно. Думала, это его успокоит. Но ему не нужны были ответы. Ему нужен был сам процесс — чтобы я отчитывалась. Чтобы он решал, правда это или нет.

Максим встал, подлил ей кипятку из чайника. Она даже не заметила, когда он успел снова поставить его на плиту.

— Потом появились правила. Негласные. Он их никогда не формулировал вслух, просто наказывал за нарушение. Нельзя было задерживаться на работе больше чем на десять минут без звонка ему. Нельзя было ходить на корпоративы. Нельзя было встречаться с подругами без его ведома. А с его ведома он всегда находил причину, почему именно сейчас не время. Через два года у меня не осталось ни одной активной подруги, кроме Оли. Она оказалась упрямая: звонила сама, не сдавалась.

— Вы работали всё это время? — спросил Максим.

— Да. Он не запрещал работу. Наоборот, деньги ему были нужны. Контора приносила немного, мы жили в основном на мою зарплату и его доходы вместе. Но работа была единственным местом, где я могла дышать. Коллеги нормальные, задачи интересные, я там другой человек. Он это чувствовал и злился. Говорил, что я там строю из себя неизвестно кого, что на самом деле я ничего не умею, что меня держат из жалости.

Она усмехнулась коротко, без веселья.

— Я три раза пыталась уйти. Первый раз через полтора года после свадьбы. Собрала вещи, пока его не было, поехала к Оле. Он приехал через четыре часа. Не кричал, не ломился в дверь. Стоял под окном и звонил. Раз двадцать. Потом написал сообщение: «Ты понимаешь, что без меня ты никто». Я вернулась. Не потому, что поверила. Просто потому, что устала.

Максим молчал.

Лайка у порога пошевелилась, встала, подошла к Кате и ткнулась носом в её руку. Катя машинально погладила её по голове.

— Второй раз через год. Он тогда разбил мой телефон. Швырнул в стену, потому что я не ответила на звонок. Я была в душе и не слышала. Тогда я написала заявление на развод. Скачала бланк в интернете, заполнила, распечатала на работе. Принесла домой. Положила на стол. Он прочитал. Посидел. Потом встал, сложил бумагу и убрал в ящик стола. Сказал: «Ты это не сделаешь». И был прав. Я не подала. Испугалась. Не его, а себя. Что буду делать одна? Куда пойду? Как вообще?

— А третий раз?

— Третий раз был полгода назад. Я записалась к юристу. Одна, ничего ему не говоря. Просто проконсультироваться. Узнала, что нужно для развода без его согласия, как делится имущество. Юрист была женщина, спокойная, всё объяснила. Я вышла от неё с ощущением, что можно. Что это реально. Пришла домой, а он уже знал. Не знаю, кто сказал. Может, кто-то видел меня возле офиса. Может, проверял мою переписку. В тот вечер было плохо. После этого я больше не пыталась.

Она замолчала.

За окном лес жил своей жизнью. Далёкий стук дятла, шорох, птичий крик где-то высоко.

Катя смотрела в кружку.

— А сегодня он вытащил оружие, — тихо сказала она. — Из-за чего, я до сих пор точно не понимаю. Сказал: «Думала, я не узнаю». Значит, кто-то ему что-то рассказал. Скорее всего, про аптеку и Диму. Это мой коллега. Мы столкнулись у кассы и минут пять говорили о рабочем проекте. Всё. Больше ничего не было.

— Он вам верил, когда вы объясняли?

Катя подняла глаза на Максима.

— Он никогда не верил. Это вообще не про веру. Ему не важна была правда. Ему важно было, что он может со мной сделать, когда решит, что я виновата.

Максим встал. Прошёл к окну, посмотрел на поляну. Постоял так секунд десять. Потом обернулся.

— Вы понимаете, что сегодня это перешло черту?

— Да.

— И что назад нельзя.

Это был не вопрос. Катя поняла это и не стала делать из его слов вопрос.

— Да, — снова сказала она.

— Хорошо, — сказал Максим и вернулся к столу. — Тогда давайте думать, что дальше.

Лайка снова вернулась к порогу и улеглась.

Катя посмотрела на неё, потом на Максима, потом на свои руки. Ссадины уже немного подсохли, почти не болели. Она подумала о том, что впервые за очень долгое время сидит в комнате с человеком и не ждёт, когда он скажет что-нибудь плохое.

Просто сидит. Просто разговаривает.

Это было странное чувство. Почти забытое. Но живое.

Максим сел обратно на стул, сдвинул кружку в сторону и положил руки на стол. Катя заметила, что на его левой руке не было обручального кольца. Ни следа от него, ни полоски от загара. Неженат или давно неженат.

Она не спросила.

— Домой возвращаться нельзя, — сказал он.

Не как совет. Как констатацию.

— Я понимаю.

— Он сейчас, скорее всего, уже в городе. Успокоился или нет — не знаю, но физически он там.

— Он отходит быстро, — сказала Катя. — Это не значит, что становится лучше. Просто переключается. Может позвонить через час как ни в чём не бывало и спросить, когда я приеду. А потом снова.

Он уже звонил.

Катя посмотрела на телефон, который лежал на столе. Три пропущенных. Все от Андрея. Первый — через двадцать минут после того, как она побежала по лесу. Второй и третий — с интервалом в десять минут. Больше звонков не было.

— Три раза, — сказала она.

— Перезванивать не нужно.

— Я и не собиралась.

Максим кивнул.

— Значит, так. Сегодня вы здесь. Завтра утром я отвезу вас в город на внедорожнике. Там нормальная дорога через лесной участок. Выйдем на трассу в стороне от того места, где он вас высадил. Куда вам нужно?

— К подруге. К Оле.

— Она примет?