После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Роман не поехал к Снежане.

Несколько раз садился в машину, держал руки на руле, даже заводил двигатель — и оставался на месте. Он не знал, имеет ли право появиться у неё. Не знал, чем будет его визит: сочувствием, любопытством, попыткой закрыть старый долг или новой глупостью. В конце концов понял: Снежана не нуждается в нём. А если и нуждается в ком-то, то этот человек точно не он.

Дома, в старой квартире Галины, жизнь тем временем стала почти бытовой, грубоватой, простой. Мать училась тушить мясо, варить кашу, разогревать суп так, чтобы он не превращался в солёную мутную воду. Роман иногда смеялся над её попытками, иногда раздражался, иногда помогал. Но однажды заметил: Галина уже не так часто плачет.

— Мам, послушай меня спокойно, — сказал он вечером, когда она поставила перед ним вполне съедобное рагу. — Не бросайся сразу в атаку.

Галина насторожилась. В последнее время она действительно стала похожа на женщину, которая сначала принимает оборонительную стойку, а уже потом слушает.

— Я опять что-то не так приготовила?

— Нет. Рагу хорошее.

Она даже просветлела.

— Правда?

— Правда. Я о другом. Когда дом будет достроен, я перееду туда. Ты ведь понимаешь?

Свет на её лице погас.

— И я останусь одна?

— Вот поэтому я и говорю. Нам стоит продать эту квартиру.

— Продать? — Галина отодвинула тарелку. — Это квартира моих родителей.

— В которой ты не хочешь жить одна. Которая требует ремонта. Которая тянет деньги. Ты сама говоришь, что тебе здесь плохо.

— Но это память.

— Память не обязана стоять пустыми комнатами с облезлыми стенами. Мы продадим квартиру, вложим деньги в дом, закончим отделку быстрее. Там у тебя будет своя комната, нормальная кухня, двор, воздух. Почти те условия, к которым ты привыкла у отца. Только без вечной войны.

Галина молчала.

— И домработницу можно будет нанять, — добавил Роман. — Но только если ты научишься разговаривать с людьми по-человечески.

— Я стараюсь, — тихо сказала она.

Он посмотрел на неё с удивлением. Раньше такая фраза из её уст звучала бы как издёвка. Теперь в ней была усталость и почти робость.

— Я вижу.

— Я не хочу быть одна, Рома. Я столько лет думала, что сильная. А оказалось, что без чужих рук, чужой кухни, чужих денег ничего не умею.

— Научишься. Уже учишься.

— Котлеты, наверное, сложно делать?

Он рассмеялся.

— Сложнее, чем рагу. Но интернет тебе в помощь.

— Освою, — сказала она с неожиданной решимостью. — Мясорубку-то я уж как-нибудь включу.

Они оба улыбнулись, и эта улыбка была странной: не радостной, не лёгкой, но человеческой. Впервые за долгое время Роман почувствовал, что разговаривает не с прежней властной Галиной Степановной, а просто с матерью, которая растерялась и теперь учится жить заново…