После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Пока Олеся училась дышать без Романа, сам Роман всё глубже увязал в жизни, которую ещё недавно считал освобождением.

Снежана появилась в его отделе незадолго до того самого дня рождения. Молодая, яркая, уверенная в себе. Она входила в кабинет так, будто все взгляды принадлежали ей по праву. Мужчины действительно смотрели. Кто украдкой, кто откровенно. Роман тоже заметил её, хотя сначала не придал этому значения.

Снежана же придала.

Она быстро решила, что начальник отдела — подходящая цель. Красивый, подтянутый, с хорошей должностью, с деньгами, с манерой держаться так, будто он привык руководить не только на работе. Женат? Это её не останавливало. Скорее даже добавляло игре остроты. Увести такого мужчину у домашней жены казалось ей почти доказательством собственной силы.

Однажды она видела Олесю. И с той минуты окончательно уверилась, что соперницы у неё нет. Простая, усталая, не слишком стройная женщина рядом с таким мужчиной выглядела, по мнению Снежаны, ошибкой. А ошибки жизнь должна исправлять — желательно в пользу Снежаны.

Она начала с мелочей: задержанный взгляд, случайное прикосновение к папке, смешок чуть тише, чем нужно, вопрос, заданный так, будто ответ интересует её не по работе. Роман сначала держался. Но после разговора с матерью слова о жене засели в нём, как заноза.

Он стал сравнивать. Ненавидел себя за это, но сравнивал.

Дома — Олеся, её привычные домашние халаты, заботы, супы, детские вопросы, усталость в глазах. На работе — Снежана, лёгкая, эффектная, пахнущая дорогим парфюмом, смеющаяся над его шутками так, будто он самый остроумный мужчина на свете.

Роман не сразу понял, что попался.

А Снежана понимала прекрасно.

После того дня рождения он стал задерживаться всё чаще. Сначала действительно по делам, потом — чтобы проводить Снежану до машины, потом — чтобы выпить кофе после работы, потом — чтобы слушать, как она говорит ему, что он достоин другой жизни.

— Ты слишком много тащишь на себе, — говорила она. — Дом, жена, дети, вечные обязанности. А ты ведь мужчина, который мог бы жить красиво.

Ему нравилось это слышать.

И пугало одновременно.

Когда Олеся предложила ему уехать отдохнуть, он уже знал, что поедет не один. Не сразу признал себе, но знал. Ему было стыдно смотреть жене в глаза, когда она сама заботливо подталкивала его к этой поездке. Он даже обнял её тогда, почти благодарно. Но близость с ней уже казалась невозможной. Не потому, что она изменилась. Потому что изменился он.

Сообщение Олесе он писал долго. Стирал, набирал снова, подбирал слова, которые выглядели бы честными и не слишком жестокими. В итоге всё равно вышло трусливо. Но позвонить он не смог. Сказать в лицо — тем более.

После отправки он отключил старый номер.

Так проще.

Так ему тогда казалось.

Но простота быстро закончилась.

Галина Степановна сообщила сыну, что Олеся приходила.

— Хотела с тобой увидеться, — сказала она, сидя в гостиной с сигаретой. — Просила номер. Я, конечно, не дала.

— И правильно, — ответил Роман, хотя внутри неприятно кольнуло.

— Ты всё равно должен с ней поговорить. Вечно прятаться не выйдет. Да и дети у тебя есть. Не забывай: может статься, это твои единственные дети. Снежана вряд ли станет рожать. У таких женщин фигура дороже подгузников.

— Я сам позвоню, — сказал он. — Номер не давай.

В этот момент из кабинета вышел Мирон Захарович. Он терпеть не мог сигаретный дым и поморщился.

— Опять накурила, — сухо сказал он жене. — В доме дышать нечем.

— Не нравится — сиди в своём кабинете, — ответила Галина Степановна.

— Я с сыном поговорить хочу.

— Говори при мне. Я тоже имею право знать, что происходит.

Мирон Захарович открыл окно, впуская прохладный воздух, сел в кресло и долго молчал. Роман уже хотел спросить, в чём дело, но отец заговорил сам.

— Я много лет молчал. Не вмешивался в то, как твоя мать строит свои мелкие интриги. Она без этого не может. Такой характер. Но сейчас промолчать не получится.

— Интриги? — Галина Степановна усмехнулась. — Если человек видит очевидное, это уже интрига?

— Замолчи, — не повышая голоса, сказал Мирон Захарович.

И, к удивлению Романа, мать замолчала.

— Такими женщинами, как Олеся, не разбрасываются, — продолжил отец. — Вернись домой, пока не поздно. Попроси прощения. Признай, что наделал глупостей.

— Пап…

— Дослушай. Я в своё время тоже наделал глупостей. Остался с твоей матерью ради тебя. Думал, так правильно. Но с женщиной вроде Галины жить невозможно. Она отравляет всё вокруг. И если ты хочешь повторить мою судьбу, оставайся со своей Снежаной. Она из той же породы.

— Не смей сравнивать меня с этой девицей, — вспыхнула Галина Степановна. — И вообще, кем бы ты был без меня?

Мирон Захарович усмехнулся.

— Без тебя, может, я был бы просто человеком. А не существом, которое сорок лет приходит домой как на каторгу.

— Пап, я люблю Снежану, — сказал Роман упрямо.

— Вот это и плохо. Потому что такая любовь долго не живёт. А пока она будет выгорать, ты потеряешь время. Потом захочешь вернуться, а там тебя уже не будут ждать.

— Не слушай его, — вмешалась мать. — Он ничего не понимает в чувствах. Всю жизнь цифры, формулы, скука. Сердце тебе подскажет, сынок. К кому тянется — туда и иди.

— Сердце иногда путает страсть с любовью, — тихо сказал отец.

Роман отвернулся к окну. Ему не хотелось слушать. Отец раздражал своей правотой, мать — своей уверенностью, а собственные мысли — своей беспокойной путаницей.

— Я позвоню Олесе, — повторил он. — Сам.

— Вот и позвони, — сказала Галина Степановна. — Но сразу обозначь границы. Чтобы не питала иллюзий.

Мирон Захарович тяжело поднялся.

— Сын, границы — это хорошо. Только не перепутай их с пропастью. Иногда человек сам роет яму, а потом удивляется, что не может выбраться…