«Родишь мне сына — озолочу!» — бросил бесплодный миллионер

Кабинет Бондаренко занимал весь 22-й этаж. Наталья стояла посреди этого стеклянного поля в своём стареньком пуховике.

Её вызвали прямо из квартиры, не дав переодеться. Она держала на руках девочку. Мальчиков привезла няня.

Они спали в переносках у дивана.

— Зачем вы нас вызвали? — спросила Наталья. — Акт подписан. Вы обещали, что я их больше не увижу. Это было жестокое обещание, но я его выполняла. Восемнадцать дней выполняла.

Мирон стоял у окна спиной к ней. В руке у него был лист бумаги. И лист этот мелко подрагивал, хотя голос звучал ровно, слишком ровно, как записанный на плёнку.

— Результаты генетической экспертизы. Читаю дословно. Вероятность отцовства в отношении всех трёх детей — 0%. Биологический материал заказчика исключается.

— Что? — Наталья шагнула вперёд. Девочка на её руках завозилась.

— Это невозможно. ЭКО делали ваши врачи. В вашей клинике. Из вашего материала. Я девять месяцев жила под камерами в вашей квартире. Ко мне даже почтальон не поднимался.

— 0%! — Он повернулся.

Лицо у него было такое, каким бывает выгоревший дом. Стены стоят, окон нет.

— Я поверил тебе. Единственный раз в жизни я поверил человеку без залога и поручителей. Здоровая, честная. Честная.

— Мирон Сергеевич, сделайте повторный тест в другой лаборатории при мне. Я дам кровь, дети дадут, вы дадите.

— Чтобы ты ещё две недели жила за мой счёт?

Он смял лист и швырнул его через весь кабинет. Бумажный комок стукнулся о стекло и упал на ковёр. Беззвучно, как всё в этом доме.

— Деньги за операцию матери можешь оставить. Считай это оплатой за спектакль. Талантливо, даже я поверил. А теперь вон, забирай своих… — Он споткнулся на слове. — Своих детей. И вон.

— На улице минус девятнадцать, — сказала Наталья. — Им восемнадцать дней.

— Это твои трудности. Ты из холодных краёв, морозоустойчивая.

Она не стала спорить. Она подошла к дивану, присела и стала одевать мальчиков. Быстро, точно, как одевают детей женщины, у которых нет права на лишнюю минуту. Комбинезон, шапочка, одеяло.

Второй комбинезон, шапочка, одеяло. Девочку за пазуху пуховика, под молнию, к самому телу. У дверей она остановилась.

— Знаете, что самое страшное, Мирон Сергеевич? Не то, что вы нас выгоняете, а то, что вам сейчас кто-то очень удобно соврал, а вы схватились за это враньё обеими руками. Потому что бояться, что дети чужие, легче, чем поверить, что они ваши. Чужих можно выгнать. Своих пришлось бы любить. А этому вас никто не учил.

— Охрана проводит.

— Не надо, я дорогу знаю. Я тут полы мыла.

Она вышла.

Мирон остался стоять посреди кабинета. Потом подошёл к дивану, где только что лежали дети. На кожаной подушке осталась крошечная варежка, розовая, размером со спичечный коробок.

Он взял её двумя пальцами, подержал. И не выбросил. Сунул в ящик стола, под документы, глубоко…