Собака настойчиво тянула хозяина к мусорным контейнерам, пока он не заметил там нечто странное

Я отметил это в блокноте и не дожал мысль до конца. Дожал через несколько дней, когда она уже ничего не стоила. К обеду приехали телевизионщики.

Встали с камерой у ленты. Я сказал Кравченко никого не пускать и комментариев не давать. Но новость всё равно вышла.

Страшная находка в городском районе. Быстро у них. Дело я возбудил в тот же день по признакам убийства.

В постановлении стояло «Неустановленное лицо» и «Неустановленная потерпевшая».

Обе графы я собирался закрыть быстро. Первую закрывал 12 дней и закрыл совсем не так, как собирался. Вечером собрались у Левченко Михаила Андреевича, руководителя отдела.

Левченко слушает стоя. Привычка человека, к которому в кабинет входят без стука. Я доложил.

— Тело женщины, по частям. Четыре точки в одном квартале. Личность не установлена.

Свидетелей события нет. Камеры отрабатываются. Левченко спросил одно.

— Сколько тебе надо, чтобы была фамилия?
— Потерпевшей? Дня два. Фигуранта — не скажу.
— Скажешь послезавтра, — сказал Левченко.

— Наверх уже доложили. Телевизор уже орёт. Работай.

Задачи раздали в тот же вечер. Дорошенко. Подомовой обход по периметру находок.

Дом 10, дом 12, дом 14. Начать с утра. Запрос в управляющую компанию.

По всем камерам. Списки без вести пропавших по району. Мне на стол.

А Мельнику — исследование в первоочередном порядке. Коваленко — упаковка.

Занавеска, верёвка, пакеты, волокна. Занавеска для ванной. Вещь домашняя.

Её не покупают, чтобы в неё заворачивать. Она у кого-то висела. Это была первая настоящая зацепка.

И Коваленко обещала выжать из неё всё. Полищук Денис Сергеевич. Помощник прокурора.

Позвонил ближе к семи. Надзор хочет знать, что докладывать. Я сказал честно:

— Докладывать нечего. Есть тело по частям. И есть квартал, по которому это тело носили.

Пешком носили. Пешком. Это я уже проверил ногами.

От контейнеров до подстанции 3 минуты неспешным шагом. Я прошёл сам. Туда и обратно.

От подстанции до детского сада. Машина дала бы другую географию. Дальше, реже, вдоль дорог, у обочины. Здесь всё лежало кучно.

В шаговой доступности от какой-то точки. Как будто человек не мог или не хотел уходить далеко от дома. Циркуль надо было ставить на схему в тот же вечер.

И очерчивать этот дом. Я не поставил. У меня ещё не было ни фамилии потерпевшей, ни фигуранта.

Зато уже была уверенность, что почерк я узнаю. Бытовое, грубое. Скрывали в панике.

Уверенность. Товар дешёвый. Но в тот вечер я себе её позволил.

Списки пропавших пришли к девяти. По району за июль. Четыре женщины.

Две несовершеннолетние. Обе уже дома. Одна, 38 лет.

Ушла с вещами и телефоном. Классика чужой семейной жизни. Одна, 52.

Нашлась у сестры в другом городе. Никого за 70. Это означало простую и поганую вещь.

Нашей женщины ещё никто не хватился. Человек лежал по частям в четырёх точках квартала. А в её дверь ещё никто не позвонил.

Не забил тревогу. Не оборвал телефон дежурной части. Уходил я за полночь.

На столе осталась схема квартала с четырьмя крестами. И команда на утро. Продолжить прочёсывание с рассветом.

«Искать остальное», — сказал Мельник, потому что тело разделено не меньше чем на восемь частей.

Значит, где-то лежало ещё. А женщины, которую мы собирали по двору, пока не хватился никто. Хуже этого в нашей работе мало что бывает…