Советская медсестра прошла через Афганистан и вернулась домой совсем другим человеком

У меня не было выбора. Я сказала, что понимаю. Карим держал меня как служанку.

Я готовила, убирала, стирала. Иногда он приводил раненых, своих людей, и я оказывала им помощь. У меня не было инструментов, почти не было лекарств, но опыт остался.

Я промывала раны, накладывала повязки, делала, что могла. Он приходил ко мне каждую ночь. Я не сопротивлялась.

Сопротивление означало смерть, а я хотела жить. Не знаю, почему. Логики в этом не было, но инстинкт выживания сильнее разума.

В доме Карима было еще две женщины — его жены. Обе афганки. Одна старше меня, другая моложе.

Они смотрели на меня с ненавистью. Говорили что-то на пушту, плевались. Я не понимала слов, но смысл улавливала.

Я чужая, грязная, неверная. Младшая однажды плеснула мне в лицо кипятком. Ожог был сильным: кожа на щеке вздулась волдырем.

Карим избил ее за это, не из жалости ко мне, а потому что я была его вещью, а чужие вещи портить нельзя. Я лечила ожог сама. Шрам остался — до сих пор вижу его в зеркале.

Прошел год или два — я перестала считать. Дни стали неразличимыми. Я просыпалась, работала, ела, спала.

Иногда приходили раненые — я их лечила. Иногда приходил Карим — я терпела. Больше ничего не было.

Я перестала думать о доме: слишком больно было вспоминать. Мать, Андрей, родной город, больница. Это было как чужая жизнь, как кино, которое я когда-то смотрела.

Не мое. Я пыталась не сходить с ума, вспоминала стихи, которые учила в школе. Повторяла их вслух, когда оставалась одна.

Голос звучал чужим. Но это помогало помнить, что я человек, что когда-то я была кем-то другим. Карим иногда говорил со мной, рассказывал о войне, о своих планах, о том, что иностранные войска скоро уйдут и страна будет свободной.

Я слушала молча, не соглашалась, не спорила. Просто слушала. Однажды он спросил: «Ты хочешь домой?» Я не ответила.

Вопрос казался издевательством. Он повторил: «Хочешь?» Я сказала: «Да».

Он кивнул и сказал: «Тогда будь хорошей». Я не понимала, что он имел в виду, но старалась быть хорошей. Слушалась, не сопротивлялась, работала.

Надежды не было, но и отчаяние притупилось. Я просто существовала. На третьем или четвертом году плена — думаю, это был 1983-й или 1984-й — я забеременела.

Поняла не сразу. Тошноту, слабость и задержку я списывала на болезнь. Потом живот начал расти.

Я испытала не радость, а ужас. Рожать здесь, в этих условиях, без помощи — это была почти гарантированная смерть. Но выбора не было.

Карим обрадовался. Сказал, что если родится сын, это хороший знак, если дочь — тоже ничего. Он привез местную повитуху, старую женщину, которая говорила только на пушту.

Она осмотрела меня, что-то пробормотала и ушла. Беременность протекала тяжело: нормальной еды не было, отдыхать мне не давали. Я продолжала работать до последнего.

Когда схватки начались, меня заперли в маленькой комнате с повитухой. Роды длились 20 часов. Я рожала на полу, на грязной тряпке.

Боль была нечеловеческая. Я кричала, молила о смерти. Повитуха что-то бормотала, давила на живот.

В какой-то момент я потеряла сознание. Очнулась от плача. Ребенок кричал тонко, пронзительно.

Повитуха положила мне на грудь сверток. Я посмотрела. Мальчик.

Маленький, сморщенный, весь в крови. Я не почувствовала ничего. Ни любви, ни радости, ни привязанности.

Просто смотрела на этот живой комок и не понимала, что делать. Карим пришел, посмотрел на ребенка, улыбнулся. Сказал, что назовет его Ясином.

Забрал мальчика. Я осталась лежать на полу, истекая кровью. Ясина я видела редко…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇