Сын не приехал на похороны матери, сославшись на занятость, а через год вернулся за квартирой. Тогда ему показали одно фото.

Через двадцать минут они ушли. Уже в дверях Юлия пообещала, что я пожалею и что старость у меня будет «очень интересная». Я закрыл за ними дверь, не вступая в спор. До суда оставалось три недели, хотя тогда я этого ещё не знал.

В июне пришёл иск. Максим Николаевич Коваленко просил признать недействительными и договор дарения, и завещание Оксаны. Основание было одинаковым: тяжёлая болезнь и препараты якобы лишили мать способности понимать свои действия, а горе будто бы сделало недееспособным меня.

Сын требовал вернуть квартиру в наследственную массу и признать за ним право на половину. Расчёт строился на датах: шестнадцатого мая состоялись похороны, семнадцатого я подписал дарение. Максим понимал, что такая последовательность заставит суд насторожиться.

В тот же вечер я позвонил Роману Васильевичу Бондаренко. В субботу он приехал с портфелем и двумя бутылками минеральной воды, помня, что алкоголь я не пью. Двадцать минут юрист молча изучал иск.

Потом Бондаренко предложил выбрать: доводить дело до конца или заключить мировое соглашение, отдав Максиму четверть квартиры. Я отказался. Если бы я уступил, получалось бы, что на похороны матери можно не приезжать, а позднее всё равно явиться за своей долей. Я не хотел признавать такое нормой.

Четыре месяца мы собирали доказательства. Первой стала тридцатиодноминутная видеозапись дарения вместе с выпиской из реестра. На ней Людмила Андреевна задавала мне контрольные вопросы, а я называл Иру полным именем и объяснял, что передаю жильё добровольно.

Вторым доказательством была девятнадцатиминутная запись завещания. Третьим — медицинские документы Оксаны за два года наблюдений, заключения местной больницы и профильного института. Врачи отмечали сохранность интеллектуальных и мнестических функций, ясную оценку собственного состояния и отсутствие психиатрических препаратов…