Три ночи подряд волчица приходила к одной могиле, и лесник решил узнать причину её странного поведения.

Он сунул фонарь под мышку, опустился на колено и начал разбирать землю руками. Лопату в такую тесноту уже нельзя было пускать: одно неверное движение могло переломить детёнышу шею. Корни скребли пальцы, холодная жижа набивалась под ногти, где-то на костяшках лопнула кожа, но Данило почти не чувствовал боли. Он протиснул ладонь глубже, нащупал под мокрой шерстью тёплое, едва дрожащее тельце и стал вытягивать его наружу медленно, как вытаскивают из воды тонущий уголок ткани.

Волчонок оказался легче, чем Данило ожидал. Почти невесомый, весь в грязи, с судорожным дыханием. На ладони он только вздрагивал и жалобно пищал.

Волчица сделала шаг вперёд.

Данило замер. Сердце ударило так резко, словно в груди хлопнула дверь. Он понимал: до зверя расстояние одного прыжка. У него в руках её детёныш. Любая мать в лесу в такой миг рванула бы без предупреждения.

Но волчица не бросилась. Она прижала уши, тяжело выдохнула и ещё ниже опустила голову.

Данило медленно снял с плеча брезентовый дождевик, разложил его на траве и положил волчонка сверху.

— Бери, — сказал он, сам не узнав своего голоса.

Волчица подошла совсем близко. Теперь он видел засохшую грязь на её морде, белый шрам над глазом, острые мокрые усы. Она взяла малыша за загривок так осторожно, будто держала не зубами, а губами. Потом остановилась, взглянула на осыпавшийся бок могилы, посмотрела на него и только после этого исчезла между крестами и кустами так бесшумно, словно её вырезали из темноты.

Данило ещё долго сидел на мокрой земле. В ушах гудела кровь. Над кладбищем тянул влажный ветер, где-то в лесу сухо стукнула ветка, платок на кресте хлопнул один раз, потом другой. Наконец он поднялся, подошёл к провалу и снова посветил внутрь.

Пустота уходила дальше, под край холма и к лесному откосу. В луче фонаря виднелись спутанные корни, рыхлая чёрная земля и узкий старый ход. Барсучий, лисий, чей-то ещё — теперь уже не разобрать. Когда копали могилу, свод, должно быть, подломили сверху, и один волчонок оказался зажат в земле. Возможно, волчица перенесла выводок, но не всех успела вытащить. Возможно, ход просел позже. Данило не знал. Он только понимал, что зверь три ночи слышал из-под земли живой голос и возвращался снова.

Он засыпал край осторожно, уже без прежней ярости. Не закрывал проход наглухо, а лишь укреплял осыпь, чтобы до утра дождь не размыл могилу ещё сильнее. Каждый ком глины ложился иначе: не как месть, не как защита от зверя, а как попытка удержать то, что и так едва держалось.

Домой Данило пришёл, когда небо начало сереть. Леся спала и не услышала, как он вошёл. Он сел на табурет у холодной печки, посмотрел на свои испачканные руки и вдруг с болезненной ясностью вспомнил мать. Не ту, что лежала последние дни тихая, исхудавшая, будто уже наполовину ушедшая. Не ту, которую он видел в гробу. Другую — крепкую, упрямую, молчаливую.

Вспомнилось, как лет десять назад она принесла в сарай огромную дикую птицу с перебитым крылом и трое суток кормила её с ложки. Как спорила с соседями из-за подраненного пса, которого хотели прогнать. Как зимой оставляла за хозяйственной пристройкой мясные обрезки и делала вид, что это для лис, хотя никто ей не верил.

И ещё всплыл конец февраля. Данило тогда вошёл к ней без стука и услышал из чулана низкое глухое рычание, от которого у него мгновенно похолодела спина. Он распахнул дверь и увидел в углу молодую серую волчицу: тощую, грязную, с железной петлёй, врезавшейся в лапу. Ганна Петровна сидела рядом на табурете, обмотав руку толстым ватником, и говорила зверю тихо, ровно, будто перед ней был не волк, а испуганный человек.

Данило тогда сорвался. Кричал, что она потеряла разум, что зверь бросится, что её найдут разорванной прямо в доме. Мать даже не обернулась. Только велела закрыть дверь и сказала, что эта тварь уже хорошо знает, как люди умеют причинять боль.

На следующий день волчицы в чулане не было. На полу остались кровавые тряпки и ржавый кусок проволоки. Данило давно похоронил это воспоминание где-то на дне памяти, а теперь оно поднялось так резко, что он зажмурился. Надорванное ухо. Шрам над глазом. Старый след на лапе. Ночная волчица была той самой…