Убирая могилу матери, бездомный сирота услышал за спиной надрывный плач

Она замолчала надолго. В сторожке слышались дождь и тяжёлое дыхание Павла Григорьевича. Назар не торопил её. В этой паузе словно ещё стояла та комната, и женщина никак не могла заставить себя войти в неё снова.

— Кроватка была пустая. Не осталось ни твоих вещей, ни Ольгиной одежды. Только её тетрадь с рецептами на столе. Забыла, когда собиралась.

— Вы искали её?

— Я кричала, пока голос не пропал. Бегала по улицам, стучала к соседям. Потом было отделение, протокол… Дежурный записывал так, будто ничего особенного не произошло. А позже мне ещё намекали, что я сама избавилась от ребёнка.

Бедная посудомойка, без нужных знакомств, без местной регистрации, не могла заставить людей заняться её горем так, как ей было необходимо. Она ходила по учреждениям, задавала одни и те же вопросы, пыталась отыскать хоть что-нибудь. Из разрозненных сведений в конце концов сложилась страшная картина: похищение было связано с семьёй Андрея.

— Лариса нашла Ольгу, — сказала Елена. — Заплатила ей, чтобы та забрала тебя и передала в их дом. Они хотели получить ребёнка без его матери. Воспитывать наследника, а меня вычеркнуть.

Назар опустил глаза.

— Но им она меня не отдала.

— Нет. Взяла деньги и исчезла вместе с тобой. Их она тоже обманула.

Елена говорила уже почти сухо. Слёз словно не осталось для того, что пришлось повторять внутри себя столько лет. Самым тяжёлым была не одна та ночь, а всё последующее: каждый вечер возвращаться туда, где ребёнка больше нет, видеть пустую кроватку, узнавать прежние запахи.

— Я ложилась на пол рядом с ней, — призналась она. — На холодный линолеум. Там ещё пахло присыпкой. Всё вокруг уже было чужим, а этот запах оставался. Я хваталась за него, потому что больше ничего не могла удержать.

Назар не знал, куда смотреть. Ему было трудно слушать эти подробности, но остановить Елену он не хотел. За словами о похищении теперь проступали дни и месяцы, прожитые в ожидании. Не отвлечённое чужое несчастье, а жизнь, которая продолжалась после того, как из неё вынули главное.

— Потом я стала покупать тебе обувь, — сказала она. — Каждый год в день рождения. Для маленького — пинетки, потом сапожки, туфли к школе. Представляла, как ты растёшь. Дома стоит дубовый шкаф, полный коробок. Их некому было открывать.

Шкаф с обувью для ребёнка, которого нет рядом. Назар попытался это представить и не смог сразу. Обувь для него всегда была вещью необходимой, изнашивающейся, часто промокающей. У Елены она, оказывается, годами ждала в коробках. Между этими двумя представлениями о его жизни лежало расстояние, которое не измерялось дорогой от кладбища до её дома.

— Я не требую, чтобы ты возненавидел Ольгу, — добавила она. — Хочу только, чтобы ты узнал. Ты должен был расти дома, в тепле, со своими игрушками, а не проходить через всё это.

— Дом у меня был, — резко ответил Назар. — Не надо так говорить. Мы снимали комнаты, пристройки, летние кухни. Переезжали часто. Она объясняла, что не любит подолгу сидеть на одном месте.

Он осёкся, впервые услышал знакомое объяснение иначе.

— Значит, пряталась…