Вернувшись домой, я нашла бабушку на полу, но её странная просьба заставила меня притвориться без сознания
«На балкон, — скомандовала бабушка, опираясь на руку внучки. — Там они нас не услышат. И дышать здесь нечем».
Ядом пахнет. Они, как две тени, проскользнули через гостиную к балконной двери. Екатерина осторожно, по миллиметру, повернула ручку.
Старый механизм сработал бесшумно. Они вышли в прохладу вечера. Балкон выходил во двор, где играли дети, где шумели машины, где жизнь шла своим чередом, не зная, что в квартире на четвертом этаже только что произошло преступление.
Екатерина прислонилась лбом к холодному стеклу. Слезы, которые она сдерживала все это время, наконец хлынули потоком. Беззвучные, горькие слезы бессилия.
«Я не проглотила чай, — шепнула Вера. — Почувствовала горечь, а потом услышала, как Ирина в прихожей позвонила Богдану и велела ему скорее возвращаться. Я вылила чай и легла на пол. Когда вошла ты, объяснять было некогда».
«Они хотели сдать тебя в приют, — прошептала Екатерина, давясь рыданиями. — Убить тебя там. А Богдан стоял рядом и смотрел. Он держал мою руку».
Бабушка достала из кармана кофты носовой платок, пахнущий лавандой, и жестко вытерла лицо внучки. «Перестань, — сказала она твердо. В ее голосе не было старческой дрожи. Это был голос женщины, которая когда-то одна поднимала двоих детей в тяжелые годы. — Слезами горю не поможешь. Они думают, что мы спим, что мы жертвы и после пробуждения ничего не вспомним».
Она взяла руку Екатерины и поднесла испачканный палец к свету уличного фонаря. «Посмотри на это, Катя. Это не просто грязь. Это их приговор».
«Что нам делать, ба? Бежать? Забрать Машу из школы и уехать к тете в другой город?» Екатерина посмотрела на бабушку с отчаянной надеждой.
«Бежать?» Вера усмехнулась, и в этой усмешке было что-то хищное. «Если мы побежим, Ирина выиграет. Она заберет квартиру, продаст ее, а деньги профукает. Мы останемся на улице. Нет, моя дорогая. Мы никуда не побежим».
Старушка выпрямилась, расправив плечи. Ветер трепал ее седые волосы. «Мы останемся здесь. Будем пить их чай, улыбаться их шуткам и делать вид, что ничего не помним. Мы станем для них идеальными дурочками».
«Но как я смогу смотреть ему в глаза?» — всхлипнула Екатерина.
«Сможешь, — отрезала Вера. — Ради Маши и нашего дома. Ты сейчас актриса, а не жена. Твоя сцена — эта квартира. Твоя роль — слепая овца. Но волки не знают, что овца все видит».
Бабушка сжала руку внучки. «Мы не просто выживем, Катя. Мы заставим их ответить за каждый обман. Но для этого ты должна перестать плакать прямо сейчас. Вытри лицо. Через десять минут мы вернемся в комнату и проснемся. И сыграем так, чтобы великий режиссер на том свете нам аплодировал. Ты готова?»
На смену страху приходило другое чувство, холодное, расчетливое, злое. Она вспомнила, как Богдан говорил: «Прости, Кать». Он предал их не со зла, а от слабости.
Но слабость, которая убивает, хуже зла. Она вытерла слезы рукавом. «Готова», — сказала она тихо.
«Вот и умница, — сказала Вера и кивнула. — А теперь пойдем. Нам нужно успеть лечь обратно, пока они не допили бутылку…»
