Во время операции мужчина случайно услышал разговор врача и понял, что от него что-то скрывают

К гаражному кооперативу на северной окраине я подъехал днём. Здесь не пахло дорогими духами и мебельным лаком. Здесь пахло маслом, мокрой резиной, металлом, старым деревом и честной усталостью. Гараж Тараса я узнал по приоткрытым воротам и визгу инструмента. Изнутри летели оранжевые искры.

Тарас снял защитную маску, когда я постучал ключом по железу. Лицо у него было в пыли и мазуте, куртка старая, под глазами тени. Но глаза — мои. Жёсткие, прямые, без привычки увиливать.

— Батя? — удивился он. — Ты чего сюда? Тебе же после операции лежать надо.

Я шагнул внутрь. У буржуйки было тепло. На верстаке лежали детали, инструменты, чашка с недопитым чаем. Тарас не стал финансистом, хотя я когда-то надеялся передать ему своё дело. Он окончил технический институт, стал инженером, руками чувствовал механизмы лучше, чем люди чувствуют чужое настроение. По выходным восстанавливал старые машины. Жил с ипотекой, женой-учительницей и двумя мальчишками, которых я видел реже, чем должен был.

Оксана их не любила. Говорила: шумные, невоспитанные, слишком простые. А я молчал. Иногда соглашался, чтобы не спорить дома. Эта мысль ударила меня почти так же сильно, как ночной разговор.

— Закрой ворота, — сказал я. — Разговор не для улицы.

Мы сели на продавленный диван, который когда-то стоял у меня в старом офисе. Тарас налил чай из термоса.

— Марина с чабрецом заварила, — сказал он. — Пей, согреешься.

Кружка дрогнула в моей руке.

— Тарас, скажи честно. Ты что-то знал про мать и Богдана?

Он застыл. Не сыграл удивление, не начал задавать лишние вопросы. Просто поставил термос на верстак и долго смотрел на меня.

— Знал — громко сказано, — наконец произнёс он. — Доказательств у меня не было. Но чувствовал давно. В доме фальшь стояла, как запах горелой проводки. Вроде стены целые, свет горит, а где-то внутри уже плавится.

— Почему молчал?

Тарас усмехнулся коротко и зло.

— А ты бы мне поверил? Ты вспомни, каким был. Богдан для тебя был братом, почти святым. Мама — вообще на пьедестале. Скажи я хоть слово, ты бы решил, что я завидую Роме, что я злой, неудачливый, лезу в ваше счастье грязными руками.

Я закрыл глаза. Он не обвинял. Он просто говорил правду, и она резала чище любого скальпеля.

— Прости меня, сын.

Тарас вздрогнул. Видимо, от меня он ждал чего угодно, только не этих слов. Потом сел рядом и положил ладонь мне на плечо.

— Бать, сейчас не время себя грызть. Рассказывай, как узнал.

Я рассказал всё. Про палату, конверт, ночной звонок, сейф, Рому, выплаты, фонд, счета, Богдана. Грязь выходила из меня кусками, и от этого становилось легче дышать. Тарас слушал молча. Только желваки ходили под кожей.

Когда я закончил, он поднялся и со всей силы ударил ботинком по старому колесу.

— Твари, — сказал он тихо. — Вот же твари.

— Мне нужны доказательства, — произнёс я. — Не для истерики. Для суда, для комиссии, для того, чтобы они не выкрутились. Фото, бумаги, анализы, всё, что можно положить на стол.

— Есть человек, — кивнул Тарас. — Павло. Бывший опер. Из органов ушёл некрасиво, потому что не любил делиться с теми, кто выше. Характер тяжёлый, зато роет так, что асфальт поднимает. Дорого возьмёт.

— Деньги теперь не проблема, — сказал я. — Я только что выяснил, сколько тратил на чужую ложь. На правду найду.

Тарас достал телефон. Пока он говорил, я смотрел на стену. Там висела старая фотография: я молодой, с густыми усами, держу маленького Тараса на плечах. Мы оба смеёмся. Я почти забыл этот снимок. Почти забыл себя таким.

— Тарас, — позвал я, когда он убрал телефон. — Твою ипотеку закроем.

— Не надо, — сразу нахмурился он. — Я не за это.

— Знаю. Поэтому и закроем. Это не плата. Это мой долг перед тобой.

Он хотел возразить, но в ворота уже постучали.

— Открыто! — крикнул Тарас.

В гараж вошёл коренастый мужчина в потёртой кожаной куртке. Лицо круглое, обветренное, глаза маленькие, цепкие, внимательные. Он оглядел нас и хрипло усмехнулся:

— Ну что, инженеры, у кого беда? Опять жена налево пошла?

Я поднялся и протянул ему руку.

— Хуже, Павло. Тут не просто измена. Тут у человека жизнь украли. Работать надо…