Я уже бросился к женщине, которую считал погибшей, но брат жены остановил меня одной фразой

Не ради нее. Ей от этого ни тепло, ни холодно. Ради того, что таких Марин, я думаю, тысячи, и половина из них до сих пор ждет, пока кто-нибудь, наконец, решится.

Теперь я отвечу на ее вопрос, тот самый из кафе на курорте. Была ли Ирина счастливая? Я тогда сказал: «Да, наверное». И это был плохой ответ.

Правильный такой. Ирина была счастливая настолько, насколько может быть счастлив человек, который всю жизнь чувствует, что чего-то не хватает и не знает чего. Она никогда не садилась во главе стола.

Она всегда пропускала вперед. Она за двадцать шесть лет ни разу не сказала мне «я хочу». Всю нашу совместную жизнь я считал это скромностью.

А теперь думаю, что человек, у которого в самые первые дни жизни была сестра, а потом их разлучили, может всю жизнь носить внутри пустое место и не знать, чем оно называется. Я не могу это доказать. И никакой врач мне этого не подтвердит.

Но я 26 лет спал рядом с этой женщиной и знаю, что говорю. Тайна не бережет. Тайна ворует.

И ворует она не у того, от кого прячут, а сразу у всех. У того, кто не знал, у того, кто знал и молчал, и у тех, кто придет после и будет разбирать это уже без прежних участников. Я теперь думаю так: чем дольше хранится семейная тайна, тем меньше оснований верить, что для правды еще не наступило время.

Мне самому достаточно честно посчитать, сколько лет уже прошло, и вспомнить, к чему привели все прежние отсрочки. После этого вопрос о том, действительно ли время еще есть, звучит совсем иначе.

Мой шурин был уверен, что оно у него есть. Оно кончилось 21 января, в 8 утра, между кухонным столом и холодильником.