Я возил «ГРУЗ 200» Но одну ночь я не забуду

«Это не значит, что не надо туда идти», — ответил я. Он усмехнулся. «Вот за это тебя и убьют первым». На следующий день Сергей Павлович собрал нас троих.

Меня, Диму и ещё одного водителя, которого я прежде видел издалека. «Сегодня особый рейс, — сказал он. — Маршрут длинный. Часть дороги по серой зоне, часть — через несколько серьёзных постов. Груз как обычно, плюс…» Он посмотрел в бумаги. «Плюс особая партия». Словосочетание «особая партия» прозвучало тревожно.

«Пункты выгрузки вам даст Михаил по ходу пути. Документы в порядке. Машины проверены».

Он задержал взгляд на мне. «Артём, на тебя в этот раз особая надежда. Ты уже знаешь дорогу. Не первый день». Я кивнул. «И ещё», — добавил он.

«По трассе могут быть проверки не наших. Если кто-то будет слишком настойчиво просить открыть кузов, у каждого из вас есть отдельный конверт с инструкциями. Откроете только в крайнем случае. Поняли?» Мы кивнули. Нам выдали конверты, и я убрал свой в бардачок. Позже он шуршал там при каждом повороте, как маленькая бомба.

И открыть страшно, и не открыть тоже. Денис ждал от меня маршрут, имена, всё, что можно. «Особый рейс» обещал дать именно это.

Схема была простая. Я веду, параллельно в голове отмечаю всё: посты, повороты, приметы. По возвращении — новая встреча, новые записи, новый шаг к тому, чтобы схема перестала быть между строк.

Но внутри не отпускало чувство, что это может быть последним рейсом. Не потому, что маршрут сложный. Потому что слишком много совпадений.

А у меня были только руль, пара устройств записи и очень мало времени. Выезд назначили на поздний вечер. Три рефрижератора выстроились на площадке как белые гробовые коробки.

Михаил ходил вдоль, проверял табло, трогал рукой резину, поглядывал на небо. «Погода так себе, — пробормотал он, — но нам не привыкать. Главное, чтобы небо не заговорило громче трассы».

Сергей Павлович подошёл к нам троим. «Ещё раз, — сказал он, — колонна идёт так. Первым — Игорь, опытный, знает посты. Вторым — Артём, замыкает Дима. Расстояние держите, но не теряйте друг друга из виду. Любые внеплановые остановки — только по моей или Михаила команде».

Он посмотрел на меня дольше остальных. «Артём, если что-то пойдёт не так, — сказал он, — смотри на Игоря. Он знает, как выходить из неприятностей».

Я кивнул, хотя внутри всё сжалось. Загрузка шла дольше, чем обычно. Мешки с телами загоняли в кузов молча, быстро.

Но в какой-то момент привезли ещё и длинные узкие ящики, упакованные в серую плёнку. Маркировка на них была странной: не стандартные военные обозначения, а какие-то коды, которые мне ни о чём не говорили. «Это и есть особая партия?» — спросил я у Михаила.

«Ага, — коротко ответил он. — То, за что с нас спросят в первую очередь, если что». Он понизил голос.

«И то, что очень хотят получить те, кто по другую сторону». «Оружие?» «Хуже, — сказал Михаил. — Чувствительное оборудование».

«Такое, которое может сильно изменить чьи-то планы». Он махнул рукой. «Всё, отойди».

«Тут обвязка особая. Ничего не трогай, я сам посмотрю». Мне не нужно было больше подробностей.

Журналист, записи, слежка, особая партия, особый рейс. Я сел в кабину, включил камеру, проверил диктофон, посмотрел в боковое зеркало на белую стенку кузова. «Если это конец, — сказал себе, — пусть хотя бы не зря».

Я завёл двигатель. Рефрижератор ожил, холод потёк по стенкам. Впереди дорога, посты, люди в тёмных куртках, особая партия и те, кто привык решать, кому жить.

Становилось ясно: этот рейс не только о мёртвых и живых, но и о том, что может изменить положение на отдельных участках фронта. Колонна выехала за город, набрала скорость. Поначалу всё было как всегда.

Тёмная трасса, редкие фары навстречу, блокпосты, которые нас узнавали и пропускали по документам о перевозке погибших. Но к середине пути начали происходить мелкие странности. На одном посту нас задержали дольше обычного.

Старший долго говорил по рации с кем-то невидимым, называл номера наших машин. «Проверка, — бросил Игорь по общей связи. — Спокойно».

Нас всё равно пропустили. Но осадок остался. Чуть дальше по дороге я заметил в зеркале легковушку без номеров, которая держалась на одном расстоянии от машины Димы.

Потом она исчезла. Потом появилась вновь. «Видишь? — шёпотом сказал я самому себе. — Это уже не просто трасса». На ровном участке, где трасса шла почти прямо, я не выдержал. Открыл бардачок, достал тот самый конверт, о котором говорил Сергей Павлович.

Снаружи ничего. Ни надписи, ни печати. Внутри одна тонкая бумага, сложенная вдвое.

«Если машину попытаются принудительно остановить и открыть люди, не предъявляющие документов военного командования, ты обязан немедленно сообщить по закрытому каналу, частота указана ниже. В случае угрозы вскрытия кузова выполнить манёвр ухода любой ценой. При невозможности ухода и высоком риске захвата груза обеспечить его уничтожение согласно инструкции. См. приложение».

Ниже — краткие пункты. «Приложение. А. В каждой машине установлен блок форсированного охлаждения. При его активации температура в кузове быстро опускается до предельно низких значений. Б. Для чувствительного оборудования это означает выход из строя. Доступ к переключателю — под панелью слева от руля».

Я машинально коснулся пластика под рулём. Уничтожение груза значило одно. Если что-то пойдёт не по плану, от меня ждут, что я выведу из строя оборудование и обреку живых, которые могут находиться сзади, на переохлаждение и смерть…