Жена ушла утром и не вернулась, а ночная гостья неожиданно предупредила меня покинуть дом

И в эту минуту в калитку постучали.

В моём посёлке не ходили по домам ночью. У каждого были телефоны, домофоны, охрана, машины. Посторонний стук за забором звучал так странно, что я сначала решил: Ника вернулась без ключей, случилось что-то нелепое, страшное, неожиданное. Потом испугался другой мысли. Я снял со стены старое охотничье ружьё, доставшееся от отца, и вышел в прихожую.

За калиткой стояла пожилая женщина. Маленькая, мокрая, в бесформенной тёмной одежде, в старом платке, с посиневшими руками. Её губы потрескались, на одной виднелась тонкая красная полоска, будто она кусала себя от холода. Она дрожала всем телом, но глаза у неё были живые — тёмные, внимательные, почти обжигающие.

— Что вам нужно? — спросил я, не выпуская ружьё из рук.

Она подняла на меня лицо.

— Сынок, помоги. Я заблудилась. Документов нет, денег нет, у автостанции меня выгнали, чуть не избили. Шла вдоль дороги, думала, дойду до тёплого места, а сил не осталось. Пусти на час. Согреюсь и уйду, честное слово.

В другую ночь я, может быть, позвонил бы охране. В другую ночь стал бы выяснять, кто она и почему оказалась у моего забора. Но в голове крутились только Ника, Кирилл Руденко, шестая линия, дом четырнадцать. Всё остальное казалось второстепенным. Передо мной стояла промёрзшая старуха, и у меня не было сил быть жестоким.

— Заходите, — сказал я.

Она переступила порог осторожно, будто боялась испачкать пол. Я поставил ружьё в угол, помог ей снять мокрый платок. Под ним оказались седые волосы, заплетённые в две тонкие косы. Лицо было морщинистое, усталое, но с удивительно тонкими чертами.

— Как вас зовут?

— Соломия Павловна Лакота. Не бойся меня, сынок. Я не ворую. Мне только тепло нужно.

— Я сейчас дам вам чай. И поесть. Ужин остался.

— Хлеба бы кусочек, если можно. Меня сегодня добрая женщина у магазина пожалела, булку дала и молока. Я не голодная.

— Не выдумывайте, — сказал я грубее, чем хотел. — Садитесь. Нормально поедите.

На кухне я разогрел мясо, поставил перед ней тарелку, налил чай. Вино предложил — она отказалась. Ела она медленно, будто за столом у неё было не спасение от голода, а обычный поздний ужин. Нож держала аккуратно, губы промакивала салфеткой. И всё время незаметно смотрела по сторонам: на свадебные фотографии в рамках, на наши с Никой снимки из поездок, на блестящие фасады кухни, на холодильник, облепленный магнитами с разных мест, где мы бывали.

Барон лежал в углу и не сводил с неё глаз. Я уже приготовился услышать его обычное глухое рычание, но Соломия Павловна повернулась к нему и тихо сказала:

— Иди сюда, хороший.

Пёс встал. Не просто поднял голову, не сделал осторожный шаг — встал и подошёл. Положил свою огромную седую морду ей на колено и тяжело выдохнул, словно ждал её всю жизнь. Я застыл с чашкой в руке. Барон никого не подпускал к себе близко, кроме меня. Даже Романа, которого знал много лет, терпел на расстоянии. А к этой женщине подошёл сам.

Соломия гладила его по голове и что-то шептала на незнакомом певучем говоре. Барон прикрыл глаза.

— У вас хороший пёс, — сказала она. — Умный. Только печальный очень.

— Почему печальный?

Она не ответила сразу. Провела ладонью по его ушам, будто прислушивалась не к моим словам, а к тому, что шло от животного.

— В доме вашем красиво, сынок. Богато. Тепло. А радости мало. Здесь что-то не на своём месте.

— Что значит?

— Не знаю ещё. Чувствую. Бывают дома, где вещи молчат спокойно. А бывают такие, где всё будто смотрит в сторону двери и ждёт беды.

Мне стало неприятно. Слишком многое в тот вечер было похоже на дурной сон, а её слова цеплялись за мои страхи, как репьи.

— Здесь живём я и моя жена.

— Где она сейчас?

— Ушла утром на работу и не вернулась.

Соломия Павловна подняла на меня глаза. В них не было ни любопытства, ни дешёвого сочувствия. Только внимательность, от которой становилось не по себе.

— Сколько лет вы вместе?

— Женаты пять. Знакомы шесть.

— Вы её любите?

Я чуть не рассмеялся, но смех застрял в горле.

— Люблю. Очень.

— А она вас?

Вилка в моей руке остановилась. Вопрос прозвучал тихо, почти без нажима, но именно поэтому попал в самую больную точку.

— Конечно. Что за странные вопросы?

— Прости старуху. Я много лет смотрю на людей. Сначала в больнице работала, потом травами лечила, карты раскладывала, помогала тем, кто сам уже не понимал, что у него болит. На ваших фотографиях я вижу одного счастливого человека. Вас. А рядом женщина, которая умеет улыбаться для камеры. Только улыбка у неё пустая. Она стоит рядом с вами, а думает не о вас. За такими улыбками в дом часто входит беда…