Звонок уборщицы заставил мужчину немедленно приехать в дом сына, но увиденное в подвале потребовало вмешательства полиции.

Первый вечер дома я и сейчас помню почти по минутам. В один из мартовских четвергов, около шести, мы приехали к моему подъезду. У Мирона было две сумки: в одной лежала одежда, во второй — бумага для его коробочек и рисунков.

Всю дорогу он смотрел в окно, а я не пытался заполнить тишину. За долгие месяцы встреч мы научились молчать вместе, и этот навык оказался полезнее многих правильных слов. На пятом этаже я открыл дверь и просто сказал:

— Вот мы и пришли.

Мирон снял ботинки и поставил их носками к стене, идеально ровно, как требовали в учреждении. Затем остался стоять в прихожей, не решаясь пройти дальше без разрешения. Я показал комнату с окном во двор, кроватью, письменным столом и полкой, куда заранее перенёс книги из подвала.

Он огляделся и спросил:

— Это всё моё?

— Твоё.

— А если я что-нибудь сломаю?

— Тогда починим.

Третий вопрос заставил меня сесть на стул в коридоре, потому что ноги внезапно ослабли.

— Куда мне уходить, когда к вам придут гости?

Я позвал его по имени и постарался ответить так, чтобы не осталось ни малейшей двусмысленности. Уходить ему больше никуда не придётся. Он будет встречать гостей, открывать дверь и сидеть вместе со всеми за столом, потому что теперь это и его дом.

Произнося это, я понял, насколько разным может быть смысл одной двери. В доме сына она скрывала Мирона от опасности и одновременно запирала его. Здесь входная дверь должна была служить обратному: не выталкивать мальчика из общей жизни, а позволять ему самому решать, кого впустить в своё пространство.

Мирон выслушал, кивнул и произнёс: «Хорошо». Так человек принимает новую инструкцию, которой ещё не вполне доверяет.

На ужин я сварил макароны — готовить толком не научился, потому что все тридцать девять лет этим занималась Наталья. Мальчик ел молча, затем оглядел кухню и заметил, что у меня пусто. Сначала я решил, будто он говорит о холодильнике, но Мирон показал на стены.

В квартире действительно висела только одна работа жены. Я всегда считал голые стены признаком порядка и строгости. В тот вечер впервые понял, насколько холодно они выглядят для ребёнка, чья жизнь хранилась на цветных листах.

Я принёс из кладовки коробку с двумястами шестьюдесятью четырьмя рисунками и поставил на стол. Мирон открыл крышку, стал осторожно перебирать листы, будто старые семейные фотографии, и почти шёпотом спросил:

— Вы ничего не выбросили?

— Сохранил всё.

До половины первого ночи мы приклеивали рисунки к стенам. Около сорока разместили в его комнате, коридоре и на кухне над столом. Рядом оказались рыжая собака с поднятым ухом, синяя машина с четырьмя лицами, торт с одиннадцатью свечами и море, которого Мирон всё ещё не видел.

Ночью я проснулся от жажды и заметил полоску света под его дверью. Осторожно заглянул внутрь. Мирон спал, а привезённая из дома Гриши сова-ночник стояла не на тумбочке, а на полу вплотную к порогу, направляя свет в щель.

Позднее психолог объяснила, что так мальчик хотел видеть движение снаружи и знать: за дверью кто-то есть. Я не стал переставлять сову. Она осталась на том же месте даже после того, как Мирон научился закрывать дверь и спокойно спать до утра…