Гаишник вымогал деньги у священника… Но под рясой оказался боевой полковник в отставке

— Оформляем всё по полной, — сказал Романюк. — Вымогательство, превышение, группа, покровительство. И ещё разберёмся, кто закрывал жалобы.

Он замялся, повернувшись к Коваленко.

— Микола, есть другой вариант. Если пустить это официально, тебя затаскают по кабинетам и судам. Для прихода будет шум. Можно по-старому: воспитать в лесу, выкинуть из службы, а документы поднять тихо.

На дороге стало очень тихо. Остап и его люди ждали ответа. Перед отцом Миколой на мгновение встал выбор, который был сложнее любого удара. Милость, желание не раздувать позор, спокойствие храма — с одной стороны. С другой — закон, долг офицера и понимание, что отпущенная безнаказанность возвращается ещё более наглой.

— Нет, Павел, — медленно сказал он. — Если я соглашусь на тайную расправу, чем буду лучше тех, кто ставит себя выше закона? Мы не в лесном безвременье. Мы дома.

Он подошёл к Литвиненко. Тот отвёл глаза.

— Иди до конца. Официально. Я приеду на каждый допрос и на каждый суд. Люди должны знать: ряса не ставит человека вне закона, но и закон не должен становиться игрушкой в руках тех, у кого есть родственники в администрации.

Романюк тяжело вздохнул, однако во взгляде его появилось уважение. Он хлопнул друга по плечу и отдал приказ. Обочина превратилась в следственный кабинет под открытым небом. Сотрудники описывали вещи, фотографировали папку, проверяли записи, рассаживали задержанных по разным машинам.

Когда Литвиненко понял, что «тихого» выхода не будет, его прорвало. Он метнулся к окну конвойного автомобиля и закричал:

— Да вы ещё пожалеете! Вы знаете, кто мой тесть? Завтра все без работы останетесь. И генерал, и этот поп в отставке. Я вас всех сгною!

Остап подошёл и спокойно закрыл окно снаружи, обрывая крик.

— Громче всех лает собака, которую уже везут к врачу, — сухо заметил он.

— Оставь, — тихо сказал отец Микола. — Он теряет единственное, что считал силой, — безнаказанность. От этого люди часто становятся жалкими и опасными одновременно.

Телефон генерала зазвонил. Романюк взглянул на экран и скривился.

— А вот и тяжёлая артиллерия. Тесть очнулся.

Он включил громкую связь. В трубке сразу раздался властный, привыкший командовать голос.

— Павел Андреевич, что за произвол на трассе? Моих людей задержали? На каком основании? Немедленно отпусти их, это недоразумение.

Романюк усмехнулся и посмотрел на Коваленко.

— Ошибки нет, Гнат Петрович. Твой зять попался на вымогательстве у полковника Коваленко. При свидетелях и при материалах собственной безопасности.

На другом конце наступила тишина. Имя Коваленко было известно в узких кругах людям, которые умели ценить не должность, а репутацию. Связываться с таким человеком означало не спорить с пенсионером, а наступать на мину.

— Коваленко? Микола Семёнович? — голос Бондаренко заметно изменился. — Павел, давай обсудим. Человек пожилой, мог не так понять…

— Он всё понял. И я всё понял. Мой совет: прямо сейчас пиши заявление об уходе. Может, хоть часть пенсии сохранишь. А зятя твоего я лично провожу до камеры. Разговор окончен.

Генерал нажал отбой и шумно выдохнул.

— Всё, Микола. Маховик пошёл. Теперь они его не остановят.

Пока сотрудники работали, отец Микола достал из машины сумку с едой. На капоте появились хлеб, сыр, яблоки. Он разложил всё просто, без лишних слов.

— Поешьте, ребята. День жаркий, работа долгая.

Картина была странно мирной: священник угощал спецназовцев и полицейских на месте, где только что рушилась чья-то преступная уверенность. Но в этом и был весь Коваленко. Даже среди тревоги он умел создавать маленький остров спокойствия.

Остап, надкусив яблоко, долго смотрел на него, а потом спросил:

— Микола Семёнович, вы ведь могли после службы остаться в большом городе, в штабе. Почему ушли в рясу?

Коваленко опустил взгляд на ладони. Старые шрамы пересекали кожу тонкими белёсыми линиями.

— Я видел слишком много людей, которые уходили в темноту с проклятиями на губах, Остап. В какой-то день понял: кто-то должен за них молиться. А руки офицера умеют не только стрелять. Они умеют строить. Храм я поднимал из руин сам, кирпич за кирпичом. Только сегодня снова убедился: полковника из человека не выжечь ни временем, ни ладаном.

Солнце клонилось к закату. Дорога наливалась тёмно-красным светом, будто сама память о случившемся ложилась на асфальт. Машины начали разъезжаться. Литвиненко, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на удаляющуюся фигуру священника и ещё не знал, что его имя скоро прозвучит во всех сводках района…