Инспектор грубо обошёлся с документами пенсионера, не подозревая, кто вскоре появится рядом

Из служебной машины следствия вывели Ершова. На его запястьях теперь тускло поблёскивали наручники — настоящие, тяжёлые, не те, которыми он минутами раньше грозил старику.

Он выглядел сломленным. Фуражки на нём уже не было, волосы растрепались, взгляд ползал по асфальту.

Когда его вели мимо внедорожника Виктора Павловича, он остановился и что-то сказал конвоирам. Те посмотрели на Мартынова. Мартынов кивнул.

Ершов подошёл к окну.

Долго молчал, потом выдавил:

— Почему вы сразу не сказали, кто вы? Зачем дали мне всё это сделать? Можно же было просто показать удостоверение. По-человечески.

Виктор Павлович опустил стекло.

— По-человечески? — переспросил он. — То есть, если бы я показал нужную корочку, ты бы вытянулся передо мной, и это было бы нормально? А через десять минут остановил бы другого старика и сделал с ним то же самое? Я не сказал тебе, кто я, потому что хотел увидеть, кто ты. И увидел. Я дал тебе шанс проявить уважение не к генералу, а к человеку. Ты этот шанс втоптал в пыль вместе с моими документами.

Ершов не нашёл ответа.

Его увели. Он шёл неровно, спотыкаясь на ровном месте.

Валькова тоже вывели к служебному фургону. Он громко требовал защитника, вспоминал какие-то знакомства, кричал о своей должности и заслугах. Но дверь захлопнулась, и его голос оборвался.

Ещё через полчаса трасса начала возвращаться к обычному виду. Основные действия завершились, задержанных увезли. Осталась небольшая группа сотрудников, заканчивавших опись и ожидавших эвакуатор для патрульной машины, которая теперь сама стала доказательством.

Мартынов подошёл к Виктору Павловичу.

— Всё готово. Вашу машину осмотрели, заправили, пока вы отдыхали. Вот временное удостоверение и пропуск. Теперь ни один патруль на вашем маршруте даже косо не посмотрит. Мы можем сопроводить вас до дома.

Виктор Павлович вышел из внедорожника. Жара спадала, воздух стал мягче. Он посмотрел на свою старенькую машину. Рядом с мощными чёрными внедорожниками она казалась почти смешной, но почему-то именно она выглядела настоящей — стойкой, честной, пережившей многое…