Когда-то соседка по парте заплатила за моё обучение, а спустя годы я увидела её в углу зала совсем другой

Соломии стало не по себе от его взгляда. Она шевельнула губами, будто хотела что-то сказать из сочувствия, но я опередил её.

Мой голос был тихим, но в нём звучала непреклонная угроза.

— Что, не хотите? Похоже, ваши извинения — это просто слова.

Я взял бокал, слегка покачал в нём красную жидкость и посмотрел на них так, будто уже вынес приговор.

— Раз так, не вините меня за то, что я не оставляю вам шансов.

Сказав это, я щёлкнул пальцами.

Над банкетным залом медленно опустился огромный проекционный экран. И на нём начала воспроизводиться аудиозапись.

— Эй, а вы помните Соломию? Бывшую соседку Назара по парте.

— Эх, а вы знаете, у неё сейчас всё очень плохо. Пару лет назад я вроде видела её в сетевом супермаркете. Она работала кассиром.

— Так похудела, просто ужас. Я её едва узнала. Жаль, такая хорошая девушка.

Та самая запись с их разговором на встрече выпускников была воспроизведена слово в слово. Их злорадный тон и высокомерное сочувствие на фоне нынешнего раскаяния выглядели невероятно иронично и жалко. Лица Тараса и его компании мгновенно лишились всякой крови.

Они никак не ожидали, что я записал их разговор. Запись закончилась, но я не остановился. На экране появились фотографии и скриншоты.

Это были их многочисленные сообщения на заброшенный аккаунт Соломии. Были и фотографии: они тайно ошивались у частной клиники, пытаясь попасть к Марии. Всё было представлено на всеобщее обозрение.

— Тарас Бондарь, тридцать лет. Торговая компания «Красный Восток», начальник отдела продаж, — начал я медленно, как судья, зачитывающий приговор. — Олеся Марченко, двадцать девять лет…

Я называл их имена, должности и компании одно за другим. С каждым новым именем они дрожали всё сильнее. Наконец я поставил бокал.

Звук, с которым стекло коснулось стола, был чистым, но прозвучал как похоронный звон.

— Я только что поговорил с вашими начальниками. Поздравляю: с завтрашнего дня вы все уволены. И да, — добавил я так, будто вспомнил мелочь, — я предупредил своих друзей в деловых кругах.

В этом городе ни одна приличная компания вас больше на работу не возьмёт. Можете сменить город или профессию. Попробуйте на себе, что значит «очень плохо», как вы говорили о Соломии.

Мои слова, как самый острый нож, резали их нервы и окончательно рушили все их надежды. Не-е-ет. Тарас наконец сломался.

Он рухнул на колени. По-настоящему. Он пополз ко мне на четвереньках, как собака, обхватил мои ноги и зарыдал.

— Назар Андреевич, я был не прав, я правда был не прав! Я не человек, я тварь. Умоляю, сжальтесь, дайте мне шанс. У меня жена, дети.

Олеся и остальные тоже были в ужасе, и рыдая, попадали на колени. Крики, мольбы, всё смешалось в одну отвратительную сцену. Я с отвращением нахмурился и кивнул охранникам.

Несколько рослых охранников тут же подошли и, как мешки с мусором, потащили их к выходу.

— Назар Андреевич, пощадите! — кричали они. — Соломия, Соломия, заступись за нас, мы же одноклассники!

Их вопли становились всё тише, и наконец, были заглушены закрывшейся дверью. В банкетном зале снова воцарилась тишина. Комедия закончилась.

Я повернулся к Соломии. Её лицо было всё ещё бледным, в глазах шок и сложные чувства. Я поднял руку и нежно коснулся её щёки.

Мой голос снова стал нежным.

— Всё, мухи улетели. Больше никто тебя не потревожит.

В зале снова заиграла музыка, словно ничего не произошло. Никто больше не вспоминал о Тарасе и его компании. Они были как несколько мух, которых легко смахнули, не оставив и следа.

Такова реальность. Такова классовая разница. Перед абсолютной властью, их жалкие интриги и борьба не стоили и ломаного гроша.

На обратном пути Соломия была очень тихой. Она сидела, прислонившись к окну, и молча смотрела на проносящиеся мимо огни. Я не знал, о чём она думает.

Может, считает мои методы слишком жестокими. Или, что я не должен был так поступать с бывшими одноклассниками. Впервые в моём сердце зародилась неуверенность…