Он поднял руку, как делал раньше, но человек в женской одежде оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть

— Добро пожаловать в его диспетчерскую, — сказала Дарина и толкнула створку.

На массивном столе лежала ровная стопка синих папок. Тех самых, из-за которых когда-то начались первые крики, первый толчок, первый букет с извинениями. Кабинет Мирона пах властью, закрытыми сделками и дорогим алкоголем, впитавшимся в обивку кресла.

Дарина вошла без колебаний. Олеся осталась у порога, пальцами вцепившись в дверной косяк.

— Я здесь постою. Вдруг он вернется.

— Если вернется, я встречу его первой. Заходи.

Дарина открыла верхнюю папку, быстро пролистала документы.

— Официальные сметы, печати, подписи. Красиво и скучно. Где черновики?

— Нижний ящик справа. Но он заперт. Ключ у Мирона.

Дарина дернула ящик. Тот не двинулся. Тогда она взяла со стола массивную металлическую линейку, загнала узкий край в щель и нажала. Раздался сухой хруст. Ящик выкатился.

— Он заметит! — Олеся шагнула вперед.

— Верну как было. Иди сюда. Посмотри на изнанку своего благодетеля.

Внутри лежал серый блокнот на пружине и черная флешка. Дарина раскрыла блокнот. Страницы были исписаны мелким аккуратным почерком Мирона: цифры, сокращения, названия объектов, стрелки, пометки на полях.

— Коттеджный объект, — прочитала Дарина. — Облицовочный кирпич. По документам — три миллиона. Реальная закупка — полтора. Разница в карман. Арматура, бетон, кровля… Схема по каждой позиции.

Олеся смотрела на цифры и не могла соединить их с тем человеком, который еще утром кричал на нее из-за воротника. Вернее, могла, и от этого становилось еще страшнее. Мирон не срывался. Он рассчитывал. Дома — силу ударов, в работе — суммы, которые можно украсть. Все было записано аккуратно, почти красиво: ровные колонки, точные вычитания, пометки на полях. Эта аккуратность пугала сильнее хаоса.

— Он ворует миллионами, — сказала Дарина. — И делает это грязно, самонадеянно.

Она достала телефон и начала фотографировать страницы. Камера тихо щелкала, фиксируя строку за строкой.

— Что ты будешь делать?

— Готовить встречный состав.

Дарина сфотографировала блокнот, сделала копию файлов с флешки, вернула все на место и затем аккуратно задвинула ящик. Несколькими точными движениями она подогнула сломанный фиксатор так, чтобы тот держался на месте.

— Теперь одевайся.

— Куда?

— В травматологию. Нужно зафиксировать повреждения.

Олеся отшатнулась.

— Нет. Врачи начнут спрашивать. Потом сообщат в полицию. Мирон узнает.

— На это и расчет.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Он сотрет меня в порошок.

Дарина подошла и взяла ее за плечи. Хватка была крепкой, но в ней не было ни унижения, ни боли. Только жесткая опора.

— Твоя жизнь уже разрушена, Лесь. Ты живешь с человеком, который обкрадывает заказчиков и калечит тебя, потому что сильным ответить боится. Ты хочешь ждать, пока он из-за немытой чашки сломает тебе позвоночник?

— Он не дойдет до такого.

— Дойдет. Те, кому долго позволяют переходить границы, сами не останавливаются. Сегодня воротник. Завтра проигранный тендер. Послезавтра его злость окажется у тебя на ребрах. Одевайся.

— Мне стыдно раздеваться перед чужим врачом.

— Стыдно воровать. Стыдно бить того, кто не может ответить. А спасать себя не стыдно. Я буду рядом. Никто тебя не тронет.

Олеся опустила голову. Пальцы мяли край водолазки.

— Паспорт в другой сумке.

— Значит, берешь паспорт и медицинские документы. У нас мало времени. Двигайся.

В кабинете врача Олеся говорила почти шепотом. Дарина стояла рядом, ровная и строгая, не позволяя ей отступить в привычное «я сама ударилась». Когда врач задавал уточняющие вопросы, Олеся сначала опускала глаза, потом все же отвечала. Каждое слово давалось с усилием, будто она доставала его из-под тяжелой плиты. Медицинский бланк лег в сумку позже, весомый, как камень: множественные ушибы мягких тканей, подозрение на трещину ребра, следы давнего и свежего воздействия…