Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

Каждый перенос — это отдельная маленькая смерть: я уже собрался, уже попрощался мысленно со всем, уже написал в блокноте пароли от почты и где лежат документы, и мне говорят: «Приходите через шесть недель», — и я иду домой с этим блокнотом. Жить с аневризмой — это специфическое занятие. Нельзя поднимать тяжелое, нельзя резко наклоняться, нельзя натуживаться, нельзя нервничать, и про «не нервничать» они говорят серьезно. Это очень серьезно.

Это не совет, а медицинское ограничение: скачок давления может кончиться разрывом. И вот я хожу по квартире в сорок шесть лет и учусь не нервничать.

Я купил тонометр и мерил давление по восемь раз в день, перестал смотреть новости, перестал спорить и перестал даже мысленно ругаться, потому что от мысленной ругани у меня подскакивало на пятнадцать единиц. Я научился останавливать себя в середине злой мысли, как останавливают машину. Это, кстати, единственный полезный навык, который я вынес из того года, и он у меня остался.

Еще я стал очень внимательно смотреть на обычные вещи. Не философски, а физически. Мог минут двадцать смотреть, как во дворе мужик моет машину, как женщина через дорогу разговаривает по телефону и смеется, как садятся голуби.

Человек, которому назвали процент, начинает пересчитывать все вокруг в единицах: увижу еще или нет, и от этого мир становится не страшным, а очень красивым. Я за те восемь месяцев увидел больше, чем за предыдущие сорок шесть лет, и я не шучу и не красуюсь. И два раза за эти месяцы я все-таки шевельнулся, и оба раза, как потом выяснилось, спас этим дело.

Первый раз в мае. Игорь прислал мне на подпись пачку бумаг, обычную текучку. И я, лежа, от нечего делать, пролистал ее до конца, чего обычно не делал.

И на предпоследнем листе увидел допсоглашение, по которому срок аренды оборудования продлевался до двадцать девятого года. Я его не подписал. Я позвонил и сказал, что подпишу после операции, и он не стал настаивать, потому что настаивать было бы подозрительно.

Эта неподписанная бумага потом в суде стоила больше, чем половина моей папки. Второй раз — в июле. Приемщица Света позвонила мне, чтобы спросить какую-то ерунду, и в конце разговора сказала: «Андрей Викторович, а мы теперь квитанции на другом бланке выписываем».

Я тогда ничего не понял, я лежал с давлением и переспросил только: «На каком другом?» Она сказала: «Ну, там название другое, я не знаю». Я, вместо того чтобы забыть, попросил ее: «Свет, сфотографируй мне одну».

Она прислала. Я посмотрел и убрал в галерею, и вспомнил про эту фотографию только в декабре. С января по сентябрь я жил вот с этим.

И вот тут началось то, чего я не ожидал вообще. Я перестал работать. Не потому, что не мог физически, а потому, что мне запретили нагрузки, а мой сервис — это тяжести, стояние по десять часов и постоянные нервы.

Я полностью передал оперативное управление Игорю, подписал доверенность, потому что так было проще: я мог в любой день лечь в больницу, и надо было, чтобы человек мог подписывать за меня. Я подписал ее в феврале. К сентябрю выяснилось следующее.

За семь месяцев Игорь вывел из фирмы все оборудование через договоры аренды с компанией, которая зарегистрирована на его тещу. Клиентскую базу перевел на новый сервис, открытый в двух кварталах, с почти таким же названием. Троих моих лучших мастеров переманил туда же.

А самое главное, он не платил зарплату последние два с половиной месяца, и мужики ходили ко мне домой, а я лежал и говорил им: «Ребята, я разберусь», — и не разбирался, потому что мне нельзя было волноваться, и я это себе разрешил. Я в августе позвонил ему и спросил прямо. Он ответил спокойно и почти ласково.

Он сказал: «Андрюх, ну ты сам подумай. Ты полгода лежишь, я что, должен все утопить? Я спасаю, что могу». Спасти у него получилось на одиннадцать миллионов…