После исчезновения в чужой стране о ней долго ничего не знали, пока спустя годы не появились новые подробности

В доме рос целый клан: дети от всех жен, старшие и младшие, родные и сводные, шумные, голодные, вечно спорящие. Утро начиналось до рассвета. Сафия кормила малышей, отправляла старших учиться, принимала больных, помогала по хозяйству. День за днем жизнь складывалась в замкнутый круг: вода, огонь, дети, пациенты, ужин, ночь.

Зимы в горах были жестокими. Снег ложился тяжелыми пластами, ветер бил в щели, руки немели от стирки в ледяной воде. Весной склоны размокали, а потом вдруг покрывались первыми цветами. Лето приходило короткое, пыльное, жаркое. Осень золотила камни и снова заставляла людей запасать еду.

Рахман старел. Его борода стала совсем белой, спина согнулась, суставы болели. Он все больше времени проводил в молитвах и разговорах с мужчинами, все меньше — у жен. Сафия молча была благодарна этому. Она так и не простила его. Где-то глубоко ненависть лежала тяжелым камнем. Но рядом с ней выросло другое чувство — не любовь, нет, а привычка к его присутствию, к его старости, к его человеческой слабости.

Она научилась играть свою роль. Покорная жена. Заботливая мать. Уважаемый врач. А настоящая Валерия жила где-то внутри, в темной комнате памяти, к которой Сафия старалась не подходить.

Иногда она доставала спрятанную фотографию. Небольшой снимок случайно остался в сумке в тот день, когда она уехала в горы. На нем она и Олег в день свадьбы. Молодые, улыбающиеся, в светлой одежде. Она смотрела на эту женщину и не узнавала. Та Валерия была тоньше, мягче, смелее в своей уверенности, что будущее можно строить. Она еще не знала, что человека можно сломать так, что он продолжит жить, но станет другим.

Потом фотография пропала. Сафия долго искала ее среди узелков и старых вещей, но не нашла. Может, кто-то из детей взял поиграть. Может, бумага истлела. Может, сама судьба решила оборвать последнюю ниточку.

Она не подняла шума. В каком-то смысле стало легче.

Пока Сафия училась жить в горах, в ее прежнем мире началась паника.

В госпитале поняли, что врач не вернулась, на вторые сутки. Сначала решили: задержалась из-за дороги. Потом забеспокоились. Руководство стало выяснять маршрут, связываться с медицинскими службами, требовать сведений. Очень быстро обнаружилось: официального вызова не было. Никто не подтверждал вспышку болезни в той деревне. Машину нашли брошенной далеко от основной дороги, без водителя. Рауф исчез.

Через неделю его обнаружили в большом поселении за перевалом. Он был измучен, напуган и повторял, что его ночью отпустили за деньги и велели уходить. Он говорил, что Валерия осталась в деревне, что старейшина вел себя странно, что он испугался и бежал. Ему не верили.

Его долго расспрашивали. Обвиняли в соучастии, давили, требовали признания. Рауф плакал, клялся, что не знал о похищении, что думал, будто доктор сама договорится, будто утром ее отпустят. Через несколько месяцев его освободили: доказательств не нашли. Он уехал к родственникам в далекий город и больше никогда не возвращался в горы.

До конца жизни ему снилось лицо Валерии — даже не обвиняющее, а молчаливое. И от этого было хуже.

Исчезновение женщины-врача стало громким делом. Представители ее стороны требовали поисков, расследования, наказания виновных. Местные власти обещали помощь, но на деле боялись идти в районы, где родовые законы значили больше, чем распоряжения, печати и официальные бумаги.

Поисковая группа прошла несколько поселений. Людям показывали фотографию, обещали крупную сумму, расспрашивали старейшин. В ответ слышали одно и то же: никто ничего не видел, никто ничего не знает. Или не хочет знать.

Один старик сказал, что слышал о женщине-враче, которую увезли выше, туда, где чужаков не любят и признают только свою власть. Но идти туда было опасно. Группа вернулась без результата.

В родной город Валерии отправили официальное уведомление: пропала без вести при исполнении служебных обязанностей. Предположительно похищена или погибла. Поиски продолжаются.

Мать Валерии, Анна Павловна, после этого слегла. Сердце не выдержало. Когда она пришла в себя, повторяла одно:

— Она жива. Моя девочка жива…