После исчезновения в чужой стране о ней долго ничего не знали, пока спустя годы не появились новые подробности

Отец, Григорий Иванович, внешне держался крепче. Но именно он начал писать письма во все возможные учреждения: медицинскому руководству, разным службам, дипломатическим представителям, в газеты. Ответы приходили вежливые и пустые. Дело находится на контроле. Принимаются меры. При появлении сведений семья будет уведомлена.

Олег сначала не верил. Потом пил. Потом злился на всех: на госпиталь, на начальство, на Валерию, на самого себя. Через несколько месяцев он захотел развода. Формально жена числилась пропавшей без вести, и это усложняло дело, но он добился своего. Позже женился снова, стал отцом, построил другую жизнь.

Иногда он вспоминал Валерию. Но так, как вспоминают не человека, а закрытую дверь.

Анна Павловна не сдавалась. Каждый год в день исчезновения дочери она приходила в дипломатическое учреждение и спрашивала, есть ли новости. Ей отвечали одинаково: дело не закрыто, поиски продолжаются. Но по глазам сотрудников она видела, что никто уже не ищет.

Через несколько лет Валерию официально признали погибшей. Датой смерти поставили день исчезновения. На кладбище рядом с могилой отца, умершего раньше срока от сердечного приступа, установили символический памятник. Черный камень, фотография, даты. Тридцать четыре года жизни — будто и правда все закончилось там, на горной дороге.

Анна Павловна приходила к пустой могиле каждое воскресенье. Приносила цветы, говорила с фотографией, рассказывала дочери новости. Она старела, слабела, но до последних дней повторяла: мать чувствует, когда ребенок жив.

Она умерла спустя годы, так и не узнав правды. Последними словами были имя дочери и вопрос, на который никто не смог ответить.

А далеко в горах женщина по имени Сафия в это время готовила ужин, ругала детей за шум, проверяла повязку у соседского мальчика и не знала, что для прежнего мира давно лежит под черным камнем. Может быть, это незнание было милостью. Потому что правда добавила бы к ее боли еще одну: родители умерли, не дождавшись. Муж ушел в другую жизнь. Дом, куда она могла бы вернуться, исчез.

К середине девяностых Сафия прожила в деревне четырнадцать лет. Десять детей называли ее матерью. Старшему Юсуфу было тринадцать, младшая Айла еще лежала в колыбели. Тело Сафии изменилось: стало жилистым, крепким, усталым. Руки огрубели от работы. Лицо обветрилось. В волосах появилась седина, хотя ей еще не было пятидесяти.

Она говорила на местном языке свободно, уже почти без чужого выговора. Думала на нем. Ссорилась на нем. Пела детям на нем. Родная речь отступала все дальше. Иногда она пыталась вспомнить школьное стихотворение: первая строчка всплывала, а дальше наступала пустота.

Ее приемная комната стала известна далеко за пределами деревни. Люди приходили из соседних поселений, иногда шли по нескольку дней. Сафия лечила всех: детей с воспалением легких, стариков с язвами, женщин после тяжелых родов, мужчин с переломами и ранами.

У нее не было современной аппаратуры, лабораторий, снимков, запасов лекарств. Но были знания, опыт и острое врачебное чутье. Она научилась использовать горные травы, прокаливать ножи на огне, кипятить нитки, делать шины из дерева, распознавать опасность по цвету кожи, дыханию и взгляду.

Однажды к ней принесли мальчика с острым воспалением живота. Он кричал от боли, температура поднималась, живот был твердый, как доска. До больницы было слишком далеко, дорога тяжелая, ребенок не дожил бы.

Сафия поняла: нужно резать.

Она дала мальчику крепкий отвар, чтобы приглушить боль, велела держать ему руки и ноги, прокипятила инструменты, обработала кожу всем, что было под рукой. Зарина помогала, молчаливая и бледная. Сафия сделала разрез, нашла воспаленный отросток, удалила его, зашила. Всю ночь сидела рядом, прислушиваясь к дыханию ребенка и молясь всем силам, которые могли услышать.

Мальчик выжил. Через неделю уже сидел у двери и просил лепешку…