После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Олеся вернулась из поездки другой.

Не счастливой — до счастья было ещё далеко. Но в ней появилась ровность. Море, тёплый ветер, долгие прогулки с мальчиками, их смех на пляже, вечерние разговоры на балконе, усталость после целого дня на воздухе сделали то, чего не могли сделать ни уговоры, ни слёзы. Боль не исчезла, но перестала быть единственной хозяйкой её жизни.

Данил за время отдыха будто немного оттаял. Он всё ещё резко говорил об отце, но уже не носил эту злость на лице каждую минуту. Кирилл вернулся загорелым, шумным, полным рассказов о волнах, ракушках и сладостях, которые они покупали по вечерам. Олеся ловила себя на том, что слушает его болтовню и улыбается не потому, что надо, а потому, что действительно хочется.

В первый рабочий день после отпуска Вера Тарасовна встретила её у лифта и сразу всплеснула руками.

— Олеся, да ты загорела! И глаза совсем другие. Не такие потухшие.

— Море лечит, — улыбнулась Олеся. — Не всё, но что-то лечит.

— Вот это уже похоже на живого человека. Пойдём в обед вместе, я тебя расспрошу.

В обед они сидели в том же кафе, где когда-то Вера Тарасовна впервые заметила, что Олеся не ест. Теперь перед Олесей стояла тарелка с горячим, и она ела медленно, но без прежнего отвращения. Вера смотрела на неё с тихим удовлетворением, будто видела результат трудного лечения.

— Мальчикам понравилось? — спросила она.

— Очень. Кирилл до сих пор всем рассказывает, как его чуть не сбила волна, хотя волна была ему по щиколотку. Данил сначала делал вид, что ему всё равно, а потом сам бегал купаться раньше всех.

— А ты?

Олеся задумалась.

— Я спала. Представляете? Просто ложилась и засыпала. Сначала от усталости, потом, кажется, уже сама. Просыпалась и не сразу вспоминала, что Романа нет рядом. И эти несколько секунд были странными. Не больными. Пустыми, но спокойными.

— Это хороший знак.

— Наверное.

Вера Тарасовна помолчала, вертя в пальцах ложечку.

Олеся заметила это.

— Вы хотите что-то сказать?

— Хочу. Только не знаю, как лучше.

— Говорите прямо. После всего, что было, я уже не так боюсь прямых слов.

Вера улыбнулась, но всё равно немного смутилась.

— Назар спрашивал о тебе.

Олеся почувствовала, как лицо снова теплеет. Она попыталась скрыть это за чашкой, но Вера заметила.

— Вот, значит, не зря спрашивал.

— Что именно спрашивал?

— Можно ли дать ему твой номер. Я без твоего согласия не стала. Не люблю распоряжаться чужими дверями. Пусть человек сам решает, кого впускать.

Олеся опустила взгляд. Внутри что-то дрогнуло — не тревожно, а осторожно. Как будто после долгой зимы где-то под снегом шевельнулся первый росток, и его страшно было повредить даже дыханием.

— Я не против, — тихо сказала она.

— Точно?

— Точно. Если вы сами не против.

— Я?

— Он ваш сын. А я… у меня двое детей, развод за плечами, куча боли внутри. Не каждая мать захочет такого счастья для сына.

Вера Тарасовна сразу посерьёзнела.

— Олеся, мой сын взрослый мужчина. Он сам знает, к кому тянется. А я хочу одного: чтобы он был счастлив. Не удобно устроен, не красиво пристроен, не выгодно женат. Счастлив. Понимаешь?

— Понимаю.

— Назар хороший. Я говорю не потому, что он мой. Он действительно хороший. Только ты не бросайся ни в страх, ни в надежду. Присмотрись. Дай себе время. Но и не закрывайся намертво.

Олеся медленно кивнула.

— Я буду ждать его звонка.

Вера Тарасовна улыбнулась широко, по-матерински тепло.

— Вот и договорились. А теперь ешь. Ты наконец начала есть — это надо закрепить.

Олеся рассмеялась. Лёгко, неожиданно для самой себя. И этот смех прозвучал так непривычно, что она на секунду испугалась. Будто услышала не себя прежнюю, а новую — ту, которая ещё не знала, как жить дальше, но уже хотела попробовать…