После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Снежана вернулась утром.

Роман не спал почти всю ночь. Сначала он ждал её с раздражением, потом с тревогой, потом с тяжёлым, злым бессилием. В одиннадцать он написал сообщение. В полночь позвонил. Телефон был отключён. К двум ночи он уже ходил по квартире, ненавидя каждый глянцевый предмет, каждую ровную поверхность, каждый запах, который раньше казался ему признаком красивой жизни.

Когда ключ наконец повернулся в замке, часы показывали почти десять утра.

Снежана вошла спокойно, будто задержалась на двадцать минут, а не пропала на всю ночь. На ней было вечернее платье под длинным пальто, макияж немного потускнел, но в лице светилось странное удовлетворение. Она бросила сумочку на кресло и, не глядя на Романа, сняла туфли.

— Где ты была? — спросил он.

Она поморщилась от его тона.

— Не начинай.

— Я сказал тебе не идти.

Снежана медленно повернулась.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно.

— Роман, я устала. Я хочу душ и спать. У меня нет сил слушать сцену ревнивого мужа.

— Мужа? — он усмехнулся. — Хорошо, что ты сама это слово произнесла.

— Я произнесла его как пример. Ты мне не муж.

Эта фраза ударила неожиданно больно. Он шагнул к ней.

— А кто я тебе?

Снежана сняла серьгу, положила на столик и только потом ответила:

— Мужчина, с которым мне какое-то время было интересно.

— Какое-то время?

— Да.

— То есть всё?

Она вздохнула, будто разговор её утомлял больше, чем бессонная ночь.

— Ром, давай без драмы. Мы взрослые люди. Тебе было хорошо со мной, мне было хорошо с тобой. Но теперь всё стало тяжёлым. Ты контролируешь, требуешь отчётов, хочешь ужины, привычки, семейность. Мне это не подходит.

— Значит, я должен был развалить семью, чтобы услышать от тебя: «мне стало скучно»?

— Я не просила тебя ничего разваливать, — холодно ответила она. — Это был твой выбор. Не вешай на меня ответственность за свою жизнь.

Роман молчал. Она говорила тем голосом, которого он раньше почти не слышал. Без сладости, без капризной мягкости, без той игривой интонации, ради которой он когда-то готов был сорваться с места. Перед ним стояла другая Снежана — жёсткая, деловая, совершенно свободная от его ожиданий.

— У тебя кто-то есть? — спросил он.

Она улыбнулась краем губ.

— Какая разница?

— Большая.

— Для тебя, возможно. Для меня — нет.

— Ясно.

— Нет, тебе как раз не ясно. Ты привык, что женщины вокруг тебя что-то терпят. Жена терпела, мать терпела по-своему, даже я какое-то время изображала удобную девочку. Но мне надоело. Я не домашняя женщина, Роман. Я не буду варить супы, ждать тебя у двери, оправдываться за свои ночи и улыбаться твоим запретам. Мне нужна свобода.

— Свобода или новый мужчина?

— И то, и другое может прекрасно сочетаться.

Он усмехнулся, но смех вышел глухой.

— Ты меня выгоняешь?

— Я хочу, чтобы к вечеру твоих вещей здесь не было. Домработница поможет собрать, если тебе неприятно самому. Ключи оставишь на столе.

Роман подошёл ближе.

— Снежана, мы просто поссорились. Ты устала, я на нервах. Давай поспишь, потом поговорим нормально.

— Нормально мы уже поговорили.

— Ты не можешь вот так.

— Могу.

— Я люблю тебя.

Она посмотрела на него почти с жалостью.

— А я люблю себя. И, знаешь, это чувство у меня надёжнее.

Снежана ушла в спальню и закрыла дверь. Роман остался посреди комнаты. Он ещё несколько минут смотрел на дверь, ожидая, что она откроется, что она выйдет, засмеётся, скажет: «Ну что ты, котик, я пошутила». Но дверь не открылась.

Он собирал вещи медленно, будто каждую рубашку вынимал не из шкафа, а из собственной глупости. Домработница появилась в коридоре, когда он застёгивал сумку.

— Уходите? — спросила она без особого удивления.

Роман промолчал.

— У моей хозяйки долго никто не задерживается, — сказала женщина, не скрывая усталой иронии. — Мужчины все думают, что именно они особенные. А потом выходят с сумками.

— Вы слишком много себе позволяете.

— Возможно. Но я хотя бы семью ради неё не бросала.

Роман резко поднял голову.

— Не ваше дело.

— Конечно, не моё. Просто со стороны виднее, как умные мужчины глупеют, когда смотрят не глазами, а тем местом, где у них гордость живёт.

Он взял сумку и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно. Это было обиднее хлопка.

В машине Роман долго сидел неподвижно. Ехать было некуда. К отцу — невозможно, там его встретят правотой. К матери — тяжело, там начнутся слёзы и претензии. В гостиницу — унизительно. И вдруг в голове всплыло: Олеся.

Не как женщина, которую он любит. Тогда он ещё не позволял себе такой мысли. А как дом. Как место, где его когда-то ждали. Где дети. Где кухня. Где можно было сесть и услышать не обвинение, а обычное: «Суп будешь?»

Он завёл машину. Решение показалось почти разумным: заедет к детям, посмотрит, как Олеся. Поговорит. Не обязательно просить сразу. Просто понять, есть ли ещё хоть маленькая щель в закрытой двери…