Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное

А в самой середине этого ожидания случилось то, чего знахарка боялась пуще камней в окно. Олеся не выдержала. Как-то поутру Галина Петровна проснулась, а девушки нет.

Ни в горнице, ни в сенях, ни во дворе. Только записка на столе, торопливая. «Прости, не могу больше. Поеду хоть издали на Соню гляну. Не серчай. Вернусь».

Сердце у старухи упало. Марина живет в райцентре, там же и Соня при ней. А ну как Олеся на глаза сестре попадется, а ну как та сгоряча сделает что дурное, с них станется.

Ехать было не на чем, да и догнать Олесю теперь уже не получилось бы. Знахарка только и могла, что ждать, сидя у окна, да шептать над воском свое оберегательное. И весь тот день был у нее черным.

А Олеся тем временем добралась до райцентра на попутке, тем же способом, который помог ей преодолеть полмира. Знала, где Маринин дом: дед Мирон рассказывал. Не знала, там ли теперь Соня или нет, но больше податься было некуда.

Она не собиралась ни врываться, ни кричать. Она хотела одного — увидеть. Убедиться своими глазами, что дочь жива, здорова, что она есть на свете, а не только на фотографии да в бреду.

Целый день она проходила вокруг того двора, как приблудная. Пряталась за углами, мерзла, ждала. И к вечеру дождалась.

Из подъезда вышла женщина, не Марина, какая-то нянька или соседка, и повела за руку девочку, маленькую, в красной шапочке с помпоном, в неуклюжем зимнем комбинезоне. Девочка шла в перевалку, загребая валенками снег, что-то говорила, задирая голову. Олеся узнала ее сразу — не разумом, а той глубокой материнской памятью, которую не смогли стереть годы разлуки.

Так знахарка узнала когда-то саму Олесю по фотографии. Что-то толкнулось внутри, безошибочно, до боли. Это была Соня, ее Соня, живая, теплая, дышащая, смеющаяся чему-то своему.

Олеся вцепилась в холодную стену дома, чтоб не осесть, чтоб не броситься через двор, не схватить, не прижать. Каждая жилка в ней кричала: «Беги, возьми, унеси», но она стояла. Стояла и глотала слезы, что тут же леденели на щеках, потому что понимала, рванись она сейчас, и все пропало.

Девочка испугается чужой тетки, что кинулась из-за угла. Нянька закричит, прибежит Марина. И вместо матери Соня запомнит безумную бабу, которую от нее оттаскивали.

А главное, сорвет все дело, спугнет, и тогда родную дочь можно и вовсе не увидеть больше. И Олеся не сдвинулась. Она смотрела, как дочь пересекает двор, как лепит кривую снежную бабу, как падает, встает, смеется.

Смотрела жадно, впрок, запоминая каждую черточку, на все те дни, что еще оставалось терпеть. А когда девочку увели обратно в подъезд, Олеся еще долго стояла у стены, пока совсем не стемнела. Вернулась она к знахарке к ночи, промершая, но сухими уже глазами и каким-то новым, спокойным светом в лице.

Галина Петровна кинулась к ней, хотела было выбранить, да не смогла, обняла молча. «Видела?» — только и спросила. «Видела, — сказала Олеся. — Живая, здоровая, красивая, смеется».

Голос ее дрогнул. «И я не подошла, баба Галя. Хотела, до смерти хотела, а не подошла, выдержала».

«Вот это, — сказала знахарка тихо и сжала ее руки, — вот это, Олесенька, и есть материнская сила. Не та, что хватает, а та, что удержаться умеет, когда для дитяти так лучше. Теперь я за тебя спокойна. Теперь я знаю, ты дочь свою и впрямь любишь. Не для себя ее вернуть хочешь, а для нее самой…»