Свекровь решила, что после нашей ипотеки мы должны платить ещё и за квартиру её дочери

Деньги ушли на погашение. Остаток долга растаял, как кусок льда под горячей водой, и вот теперь они сидели на своей кухне, уже не должники, уже не люди с петлёй ежемесячного платежа на шее.

Звонок в дверь прозвучал как раз тогда, когда Олеся доставала чашки. На пороге стоял Богдан Степанович с аккуратным тортом в руках.

— Привет, молодёжь. Пробки сегодня такие, будто весь город решил куда-то уехать одновременно.

Он разделся, аккуратно повесил куртку, поставил ботинки ровно у стены и, увидев Ларису Петровну, вежливо кивнул.

— Добрый вечер, сватья.

— Добрый, добрый, Богдан Степанович, — протянула она, не отрываясь сразу от телефона. Потом скользнула взглядом по коробке. — Торт? Сладкое на ночь, между прочим, вредно. Потом всё на боках оседает.

— Ничего, — усмехнулся он. — С чаем разгоним.

За столом стало почти тепло. Тарас открывал контейнеры, Олеся ставила пиалы, чай пах терпко, в воздухе смешались соевый соус, имбирь и свежая выпечка. Богдан Степанович рассказывал историю про соседа по даче, который пытался приручить дикого ежа и в итоге остался с прокушенным пальцем и перевёрнутой миской. Тарас смеялся впервые за долгое время легко, без усталой натянутости в лице. Олеся поймала себя на том, что плечи наконец опустились.

Только Лариса Петровна сидела слишком прямо. Она жевала медленно, как человек, совершающий подвиг терпения, и всем видом показывала, что ест не ужин, а уступку семье. Её взгляд бегал от Тараса к Олесе, от Олеси к Богдану Степановичу, потом снова к сумке из кожзама, стоявшей на соседнем стуле. В этой сумке явно лежало нечто большее, чем помада и платок. Олеся это почувствовала кожей: в тихом вечере уже шевелилась чужая заготовленная неприятность…