В 53 года он остался один у ЗАГСа, но случайная встреча с другой брошенной невестой изменила весь день

На четвёртый день дверь открылась своим ключом, и в квартиру вошла Оксана, сестра Мирона. Она остановилась на пороге, смерила Дарину острым взглядом и сразу повернулась к брату.

— Мирон, тебе пятьдесят три. Ты привёл домой женщину через два часа знакомства. Дай угадаю: на роспись ты ещё и тот костюм надел?

— Надел.

— Тот самый? С юбилея заводского начальника?

— Он целый.

— Он музейный. Для свадьбы — блестящая заявка на вечную любовь.

— Садись, — сказал Мирон. — Чай будешь?

— Сначала информацию. Потом, возможно, чай.

Оксана устроилась на табурете, сложила руки на груди и посмотрела на Дарину уже не враждебно, а профессионально цепко, словно собиралась разобрать человека по составу.

— И давно вы с моим братом знакомы?

— С прошлой пятницы.

— Скорость впечатляющая. До пятницы где жили и с кем?

Дарина рассказала кратко: про Романа, про деньги, про долю в жилье, про пианино, про беременность. Без слёз, почти сухо, потому что слёзы казались роскошью, на которую сил уже не осталось. Оксана слушала молча. Насмешливость постепенно уходила с её лица, уступая место совсем другому выражению — деловому, собранному, почти охотничьему.

— Роман Дорошенко, значит, — произнесла она и достала телефон. — Любопытная фамилия.

— Оксана, — предупредил Мирон.

— Не мешай, краснодеревщик. Пресса работает.

Дарина тихо спросила:

— Она всегда такая?

— Нет, — ответил Мирон. — Сегодня мягкая версия. Выспалась.

Она впервые увидела его улыбку не на губах, а в глазах — короткую, почти спрятанную.

Утром позвонила Галина Петровна, мать Дарины. Дочь включила громкую связь, потому что прятать уже не было сил.

— Ты вышла замуж за первого встречного, — начала мать без предисловий. — Один прохвост тебя без денег оставил, так ты решила к другому на шею пересесть? Адрес говори. Еду смотреть на этого нового благодетеля.

— Мам, он нормальный человек.

— Они все нормальные, пока не начинают таскать твою жизнь по частям. Адрес.

Мирон подошёл к столу и наклонился к телефону.

— Галина Петровна, добрый день. Квартира моя, специальность у меня в руках, лишнего не пью, долгов не ищу. Буду рад познакомиться.

В трубке повисла тяжёлая, настороженная пауза.

— Голос у вас… серьёзный, — наконец сказала она. — Ладно. В субботу к двум ждите. Борщ не вари, Дарина, я свой привезу. Заодно посмотрю, есть ли у вас приличные тарелки.

Она явилась с двумя неподъёмными пакетами и лицом человека, готового разоблачать, громить и спасать дочь любой ценой. Отдав пакеты Дарине, Галина Петровна прошла по коридору, заглянула в комнаты, оценила кухню и остановилась у окна.

— Занавесок нет, — сказала она так, будто обнаружила преступление.

— Знаю, — спокойно ответил Мирон, выходя из кухни с полотенцем. — Недоработка.

Галина Петровна резко обернулась, уже набрав воздух для атаки, и вдруг замолчала. Перед ней стоял высокий мужчина в простой чистой рубашке, с широкими плечами и крепкими руками; на его лице не было ни заискивания, ни фальшивой любезности.

— А ремонт… сами делали?

— Сам. Трубы, проводку, дерево.

— Золотые руки, — выдохнула она почти благоговейно. — Значит, и полку можете прибить?

— Могу.

— И по дому?

— Если надо.

— А готовить?

— Яичницу.

— Скромничаете.

Дарина смотрела, как её воинственная мать на глазах меняет выражение лица, и не верила происходящему. Галина Петровна даже поправила волосы — жестом, которого дочь не видела у неё с давних времён.

— Мирон Семёнович, а у вас случайно старшего брата нет? Свободного. Мне бы такой вариант подошёл.

— Мама! — Дарина вспыхнула до корней волос.

— Всё, молчу. Иду борщ разогревать.

Из кухни тут же донеслось довольное звяканье кастрюль и тихое напевание старого романса.

— Мам, прекрати! — крикнула Дарина.

— Я молчу! — отозвалась Галина Петровна и через минуту запела снова, только тише.

Мирон стоял в коридоре, как каменная стена. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он только посмотрел на Дарину и невозмутимо спросил:

— Глубокие тарелки доставать?

Галина Петровна впервые увидела рядом с дочерью не гладкого говоруна, а живого, надёжного мужчину, и её понесло без всякого тормоза. Уходя, уже в дверях, она обернулась к Мирону:

— Занавески повесишь. Размеры пришлю.

— Мам!

— Молчи, я не тебе говорю. До свидания, Мирончик…