В новой квартире кот вёл себя странно возле одной стены, и вскоре стало ясно, что не просто так

В комнате было темно, только экран ноутбука светил им в лица. Барсик сидел на подоконнике и смотрел в окно, где отражались их бледные силуэты.

— Это доказательство? — спросил Дмитрий.

— Да, — сказала Мария. — Но надо подтвердить, что голос ее. И что запись настоящая.

— Я завтра отвезу Ирине Викторовне.

— Я отвезу.

Он кивнул.

— Хорошо.

Мария вдруг заметила, что он больше не пытается делать вид, будто может все исправить одним движением. Он просто был рядом. Не требовал доверия, не просил прощения каждые пять минут, не давил. И это было правильно. Единственно возможно.

Через два дня нашлась первая нитка к Лизе. Ирина Викторовна выяснила, что Елизавету Кравец после смерти Натальи действительно перевели в социальное учреждение, потом оформили временное пребывание у семьи в другом районе, а через год — опеку. Данные были закрыты, но через официальный запрос и с участием органов опеки удалось установить: Лиза жива, ей семнадцать, до совершеннолетия оставалось меньше трех месяцев. Встречу назначили не сразу. Сначала специалисты проверяли, не навредит ли это девушке. Потом искали ее опекунов. Потом согласовывали присутствие психолога.

Мария все это время жила как на тонком льду. Утром — работа. Днем — звонки. Вечером — дом, уроки, судорожный просмотр почты. Дмитрий подрабатывал по вечерам грузчиком, возвращался после полуночи, тихо ставил на стол хлеб, молоко, иногда шоколадку для Сони. Однажды Мария увидела, как он стоит у дверей детской и слушает, как дочь разговаривает с Барсиком.

— Я не знаю, простит ли мама, — шептала Соня коту. — Я тоже пока не знаю. Но папа вчера починил мне лампу.

Дмитрий тогда отступил в кухню и сел у окна, закрыв лицо ладонью.

Встреча с Лизой прошла в маленьком кабинете с бежевыми стенами и искусственным фикусом в углу. Девушка вошла вместе с опекуншей — полной усталой женщиной по имени Светлана. Лиза была худой, высокой, с темными волосами до плеч и настороженным взглядом. У нее была та же щербинка между зубами, что на фотографиях, только улыбаться она не спешила.

Мария положила перед ней фотографии. Не все сразу. Одну.

Лиза смотрела долго. Потом коснулась пальцем лица Натальи.

— Баба Ната, — сказала она.

Голос у нее сорвался.

Психолог мягко предложила сделать паузу, но Лиза покачала головой.

— Мне говорили, она меня отдала. Что устала. Что я ей мешала.

Татьяна Мельник, которую привез Дмитрий, сидела рядом и плакала, не вытирая слез.

— Лизонька, нет. Она до последнего…

Лиза резко посмотрела на нее.

— А вы где были?

Татьяна будто уменьшилась.

— Боялась.

В кабинете повисла тяжелая, честная тишина.

— Все боялись, — сказала Лиза. — А я думала, что меня просто выбросили.

Мария почувствовала, как у нее заболело горло. Она не имела права плакать громче этой девочки. Не имела права лезть с утешениями. Она просто достала из папки копию завещания, записи из тетради, фотографию Барсика и детский розовый носок.

Лиза взяла носок и вдруг прижала к лицу.

— У меня был второй, — прошептала она. — Я думала, потеряла.

Светлана обняла ее за плечи. Лиза не отстранилась.

Потом была долгая юридическая дорога. Настолько долгая, что громкое слово «справедливость» иногда казалось Марии издевкой. Ольга наняла адвоката, отрицала всё, говорила, что запись смонтирована, что тетрадь поддельная, что Наталья была больна, что Лиза давно устроена и не нуждается в старой квартире. Но экспертиза подтвердила подлинность аудио. Нотариус Черненко, уже пожилой, нашел в архиве оригинал завещания и журнал регистрации. Выяснилось, что после смерти Натальи Ольга представила другое свидетельство, оформив наследство как единственная родственница, скрыв наличие завещания и несовершеннолетней наследницы. Один из свидетелей, бывшая сотрудница социальной службы, признала, что Ольга приносила ей «подарки» и настойчиво добивалась формулировок о неспособности Натальи заботиться о ребенке.

Самым неожиданным стало другое…