Во время прощания пёс неожиданно бросился к траурному венку, и вскоре стало ясно, что он что-то почувствовал
— спросила нотариус.
Мария кивнула.
Голос женщины был сухим, но слова Николая всё равно звучали так, будто он сидел рядом.
«Маша, если ты это читаешь, значит, я не успел решить всё сам. Прости меня. Я хотел защитить тебя от грязи, а вышло, что втянул еще глубже.
Паша, я оставляю тебе инструменты отца не в насмешку. Помнишь, как он говорил: “У мужчины руки должны чинить, а не отнимать”? Ты давно забыл. Я много раз прощал тебя, потому что ты брат. Но прощение не означает, что я позволю тебе ломать жизнь моей жены.
Деньги, которые ты взял, я требовал вернуть не из жадности. Эти деньги должны были пойти Маше на лечение и на ремонт дачи, где она хотела открыть маленькую мастерскую. Ты знал это и всё равно врал.
Если со мной что-то случится, прошу считать это письмо основанием обратить внимание на мои последние разговоры с Павлом. Копии записей находятся там, где Барс любит спать, но не любит, когда туда лезут чужие».
Мария подняла голову.
— Где Барс любит спать…
Она вдруг вспомнила: старый лежак в прихожей. Павел в день смерти отодвинул его ногой, когда проходил. Барс тогда зарычал. Мария еще подумала: пес мешает людям в такой момент.
— Мы там ничего не смотрели, — прошептала она.
Нотариус дочитала:
«Маш, не вини себя. Ты всегда спасала меня больше, чем я заслуживал. Если я снова полезу разбираться с братом один, значит, опять упрямство победило ум. Живи. Только не отдавай наш дом из страха. И корми Барса нормальным мясом, а не той сухой ерундой, которую советует врач. Я с врачом не согласен».
Мария засмеялась и заплакала одновременно. Смех вышел сломанным, мокрым. Нотариус сняла очки и отвернулась к окну.
Павел сидел белый, с опущенными плечами. Впервые за всё время он не сказал ни слова.
В тот же вечер Андрей помог Марии поднять старый лежак Барса. Под ним, в разрезе подкладки, был спрятан маленький диктофон и еще одна карта памяти. Николай всегда говорил, что Барс охраняет лучше сейфа. Мария тогда смеялась.
На новых записях были не только угрозы Павла, но и разговор с Ольгой, где она обсуждала, как «убедить Машу уехать после похорон», и звонок с каким-то Сергеем, которому Павел обещал деньги после продажи дачи. Эти материалы не стали чудесной точкой в деле — следствие и без них уже двигалось. Но они сняли последние сомнения, укрепили обвинение и окончательно разрушили историю о «случайности».
Суд начался через несколько месяцев. Мария похудела, стала спать с включенной лампой и вздрагивала от каждого звонка в дверь. На заседания она ходила с Андреем, хотя сначала отказывалась.
— Мне не нужен сопровождающий, — говорила она.
— Я не сопровождающий, — отвечал он. — Я свидетель. И человек с термосом.
Он действительно приносил термос с чаем и бутерброды, которые Мария почти не ела. В коридорах суда пахло бумагой, мокрой одеждой и чужим страхом. Люди сидели на лавках, шептались, вызывали адвокатов. Жизнь там была совсем не похожа на громкие сериалы. Всё тянулось, переносилось, уточнялось. Каждое слово заносили в протокол. Каждая деталь проходила через вопросы, возражения, экспертизы.
Марии пришлось снова слушать записи. Снова слышать голос Николая в день смерти. В первый раз она не выдержала и вышла в коридор. Ее вырвало в туалете. Андрей ждал у двери с водой и бумажными салфетками, ничего не спрашивал.
Потом она вернулась.
Когда ее допрашивали, адвокат Павла пытался давить мягко:
— Мария Сергеевна, верно ли, что вы с мужем ссорились из-за его здоровья?
— Верно.
— Вы могли повышать голос?
