Обычный приём у врача неожиданно превратился в тревожную историю после слов 70-летней женщины…

Старушка села на краешек стула, комкая ремешок сумки.

— Тянет, доктор. Внизу. Уже полгода. Терпела, да терапевт настоял. Говорит, нельзя больше тянуть в моём возрасте.

Стандартные вопросы.

— Роды были?

— Да. Одни. Давно. Тяжёлые.

— Операции?

Пауза. Долгая.

— Ну… было. Давно. Одна. Не в больнице.

Лариса подняла бровь, но давить не стала.

— Посмотрим при осмотре. Раздевайтесь, пожалуйста, за ширмой. Ложитесь на кресло.

Вера Ильинична послушно встала и зашла за ширму. Лариса слышала шуршание ткани, тихое покряхтывание, потом наступила тишина.

— Готовы?

— Готова, доктор.

Лариса вышла из-за стола, натянула перчатки, подошла к креслу и остановилась.

Рубец шёл по нижней части живота. Длинный, толстый, бугристый, выпуклый. Это была не ровная линия хирургического шва, а что-то иное. Грубые стежки, затянувшиеся за полвека, но всё ещё читаемые. Ткани вокруг стянутые, деформированные. Края неровные, рваные, зажившие валиком.

Лариса видела тысячи рубцов за свою практику. После кесарева, после гинекологических операций, после травм. Она знала, как выглядит работа хирурга. И знала, как выглядит работа человека, который хирургом не был.

Это было второе.

Кто-то давно, очень давно, разрезал эту женщину не скальпелем, а чем-то широким, тяжёлым, не предназначенным для операций. И зашил не хирургической нитью, а чем-то грубым, суровым. И при этом разрез шёл правильно — анатомически правильно, по линии кесарева сечения, низко, горизонтально, в нужном месте.

Кто бы это ни делал, он знал, куда резать. Но резал тем, что было под рукой.

— Вера Ильинична…