Перед отправкой дед-сосед отдал солдату старый крестик со словами: «С ним ты вернешься»

Мария уложила Аню и вернулась на кухню босиком, в растянутом свитере.

— Ты правда не знаешь, откуда это?

Вопрос был тихим, без злости, но Александр услышал в нем то, чего боялся больше криков. Она проверяла, осталась ли у нее опора.

— Не знаю, — сказал он. — Клянусь тебе.

— Тогда почему твоя карта?

— Не знаю. Может, кто-то видел данные. Может, где-то переслали. У нас там телефоны лежат рядом, заряжаются от одного удлинителя. Я мог…

Он замолчал. Слишком много «мог». Дома неопределенность ранила иначе, чем на позиции. Здесь должны быть стены, имена, доверие.

Позвонили в дверь.

На пороге стоял Иван Шевченко, сосед с четвертого этажа: сухой, сутулый, с эмалированной кружкой в руках.

— Сахар закончился, — сказал он, хотя никогда раньше не просил сахара.

Мария пропустила его. Иван сел, поставил кружку на стол и достал маленький полотняный мешочек.

— Кричали вы громко, — произнес он. — Стены бумажные, а слова тяжелые. Сашко, подойди.

В мешочке лежал старинный крестик: темный, с потертой кромкой и следом старой пайки на ушке.

— Возьми.

— Иван Николаевич, я не могу.

— Можешь. Я не спрашиваю.

Мария осторожно спросила:

— Это семейное?

Старик на секунду сжал губы.

— Было семейное. И снова должно стать. Его носили люди, которые из такого выходили, что врачи крестились. Потом он долго лежал у меня. Думал, никому не отдам, а вот видишь. Пора.

Он сам надел цепочку Александру на шею. Крестик лег холодно, тяжело для такой маленькой вещи.

— Он вернет тебя домой, — сказал Иван.

— Домой возвращают люди, — глухо ответил Александр. — И удача.

— Люди тоже предают. Удача тоже устает.

У двери старик наклонился к нему и шепнул:

— Когда совсем темно станет, держись за него. И никому не отдавай. Даже если попросят по-хорошему.

Иван ушел, забыв кружку. Мария коснулась крестика.

— Сегодня он будто прощался.

Александр не ответил. Он думал: по-хорошему забирают только те, кому доверяешь…