Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть
Она задумалась.
— Дней десять. Может, двенадцать.
У нас шла уже восьмая ночь с тех пор, как появились слухи.
— А на десятый день что было?
— Пришла одна женщина, соседка. Сказала: хочешь — верь, хочешь — нет, но завтра на собрании его назовут. Я случайно услышала. Вот после этого мы и уехали.
Она сглотнула.
— Понимаете, Марфа, слух сам по себе еще вроде как воздух. От него не умирают. А когда слух становится делом, бумагой, разговором при всех, — всё. Или ты успел уйти, или уже виноват.
Она сказала это тихо, без слез. Так говорят не о страхе, а о знании.
Когда я уже собралась уходить, она вдруг произнесла:
— Вы не думайте, что я к вам за защитой. Не за этим.
— А зачем?
— Чтобы хоть один человек видел по-настоящему. Для памяти. Если с нами что-то будет, вы будете знать, как было.
У меня перехватило горло. Я кивнула, но ничего не сказала. Потому что сказать было нечего.
Домой я пошла через задворки, мимо хозяйственного двора и дома Артема Палыча. Сначала сказала себе, что так короче. Хотя знала: иду туда нарочно.
Тропка шла между огородами. У плетня росла высокая крапива, над ней гудели слепни. И тут я увидела Пелагею.
Она выходила со двора Артема Палыча.
Не через главную калитку. Через низкий боковой лаз в плетне, которым пользуются только те, кто ходит часто и без церемоний. Она остановилась на секунду, огляделась, но меня не заметила — я стояла за рябиной.
В руках у нее был небольшой сверток, завязанный платком. Она прижимала его к груди. Оглянулась не на сени и не на дом, а на дорогу, со стороны улицы. Потом быстро пошла к себе.
Я стояла за рябиной, пока она не скрылась.
Что было в свертке, я не знала. Может, ничего важного. Может, чайник, старая тряпка, какая-нибудь вещь, отданная починить. Всё могло быть.
Но почему же тогда она оглядывалась так, будто боялась не человека, а правды?
Дома Гришка уже был на ногах. Сидел на крыльце и щурился на солнце. Синяк под глазом у него стал желто-зеленым.
— Мам!
— Что?
— Федька приходил. К калитке.
Я вытерла лоб платком.
— Зачем?
Гришка насупился.
— Спросил, не велит ли мне мать на улицу выходить.
— И ты?
— Сказал, что мать мне ничего не велит.
Я посмотрела на него. Он сидел прямо, будто маленький солдат.
— Еще что-нибудь спрашивал?
Гришка помолчал.
— Спросил, не говорил ли я про него чего.
— А ты?
— Сказал: нечего матери про тебя говорить. Кто ты такой?
Я села рядом. Крыльцо было теплое, нагретое солнцем, пахло сосновыми досками и пылью.
Через минуту Гришка сказал:
— Мам, он боится.
— Кто?
— Федька. Я по глазам видел. Раньше не боялся, а сегодня боится.
Я молчала.
— И еще его мать на крыльце стояла. Смотрела не на меня. На него. Как будто сторожила.
Вечером я долго сидела за столом перед незажженной лампой. В темноте думалось ровнее.
В голове всё понемногу становилось на свои места. Не так, как у человека с властью или с законом. У меня не было ни должности, ни права кого-то обвинять. Но иногда долго смотришь в мутную воду и вдруг начинаешь различать, что лежит на дне.
Замок цел. Ключ лежал у Артема Палыча в незапертых сенях. Об этом знали все, кто хоть раз заходил к нему за каким-нибудь хозяйственным делом. Федька хвастался у ручья, что топор увезут, а потом вернут на склад как новый. Так не говорят дети, которые просто болтают. Так говорят, когда слышали взрослый план.
Мальчишка не станет сдавать украденный топор «как новый». Он спрячет его под лавкой, в бурьяне, в сарае. А слова про склад — взрослые слова.
Пелагея вдруг перестала разносить слухи первой. Пошла к Артему Палычу. Вынесла сверток. Мать Федьки стояла на крыльце и следила, что сын спрашивает у Гришки. Артем Палыч приходил к Пелагее ночью, и она говорила ему: молчи, всё обойдется.
Я не знала наверняка. Повторила это себе вслух в темную комнату:
— Я не знаю наверняка.
Гришка заглянул из горницы. В одной рубахе, босой, сонный.
— Мам, ты чего не ложишься?
— Думаю.
— О чем?
— О своем, сын.
Он постоял. В волосах у него торчало перо от подушки.
— Мам, а ты завтра опять хлеб им понесешь?
