Встреча с прошлым: к чему привел неожиданный вечерний разговор с человеком, которого я пыталась забыть

— Что он про приезжего всё знает.

Я не стала перебивать.

— Рыжий его подзуживал: мол, давай, расскажи. А Федька говорит: нечего рассказывать. Его всё равно найдут не там, где ищут. Такой топор в траве не валяется. Его увезут. А потом на склад вернут, как новый. Никто и не хватится второй раз.

Я поставила кружку очень аккуратно, чтобы она не стукнула о край миски.

— Увезут?

— Так он сказал. И еще сказал: дураков нет, на склад вернут.

— А остальные?

— Смеялись. Рыжий сказал, хватит болтать. Потом они в воду полезли.

— Гриша, ты понял, что он сказал?

Он поднял голову.

— Я думал, он просто заливает.

Сказал — и ушел в свою комнату.

В ту ночь я села у окна и не зажгла лампу. Сидела в темноте, глядя на улицу. Со стороны Пелагеиного двора доносился голос. Ее голос — быстрый, ровный, уговаривающий. И еще один, мужской.

Сначала я не могла понять, кто это. Не Федька. У Федьки голос уже ломался, хрипел по-мальчишески. Этот был другой — низкий, немолодой, с простудным баском.

Когда я узнала его, внутри стало нехорошо, как бывает, если резко встать и в глазах потемнеет.

Это был Артем Палыч, кладовщик.

Он редко ходил по чужим дворам. С Пелагеей не родня, не близкие соседи. Да и вообще он был из тех людей, кто после работы идет прямо домой. А тут стоял у нее во дворе ночью.

Я сидела тихо, стараясь не шевельнуться. Слов почти не разбирала, только интонацию. Пелагея говорила много, быстро, будто уговаривала. Артем Палыч отвечал коротко, с долгими паузами.

Потом уже у калитки Пелагея сказала громче, и эти слова я услышала отчетливо:

— Молчи, Палыч. Молчи — и всё обойдется. Я-то молчу.

Он что-то буркнул. Скрипнула калитка. Его шаги удалялись в сторону переулка, пока совсем не растворились в темноте.

Я осталась сидеть у окна. Сердце билось ровно, но сильнее обычного.

Значит, он знает. Или догадывается. Или сам прикрывает мальчишку.

Нет, сказала я себе. Нет. Нельзя так думать без доказательств.

Утром я снова поставила тесто. Не для своих — для Ольги. Тесто вышло хорошее, поднялось высоко, пахло теплыми дрожжами и мукой.

Гришка спал. В школу я его не пустила, сказала отлежаться еще день из-за синяка. Он для вида поспорил, но видно было, что обрадовался.

Когда хлеб поспел, я завернула каравай в чистое полотенце, взяла крынку молока и пошла. На этот раз не боковыми тропками, не будто украдкой, а прямо по улице. Если уж смотрят — пусть смотрят.

У ворот Лукерьи на скамейке сидели две женщины. Я знала их больше по лицам, чем по именам. Они повернули головы одновременно.

— Доброе утро, — сказала я.

Одна буркнула что-то в ответ. Другая промолчала.

Я прошла мимо. По спине пробежал холодок. Было похоже на то, как идешь зимой по тонкому льду: вроде держит, но внутри всё равно гудит.

Ольга открыла не сразу. Когда дверь приоткрылась, я увидела под ее глазами темные тени. Не синяки — след бессонных ночей.

— Заходите, Марфа.

Я вошла, поставила хлеб и молоко на стол.

— Где Павел?

— В контору с утра ушел. Теперь каждый день ходит. Без этого, видно, нельзя.

Она говорила ровно. Платок был повязан низко, почти до бровей, будто она хотела спрятать лицо. Дети были в горнице, и я слышала, как Алена тихо что-то шепчет Мишке.

Ольга вдруг села на лавку так, словно ноги перестали держать.

— Марфа, можно я вам сегодня немного больше скажу?

— Говори.

Она посмотрела на свои руки. Ногти коротко острижены, пальцы чистые, но в трещинках от работы.

— Там, где мы жили раньше… Когда я сказала, что нас сделали виноватыми за чужое, я говорила не про соседа. Там был парень. Молодой совсем. Лет шестнадцать. Сын кладовщика. Он стал таскать со склада. Сначала мелочь: сахар, мыло. Потом больше: ткань, инструмент. Все знали, что это он. Отец знал. Мать знала. Начальство догадывалось. А когда всё вскрылось, нужно было на кого-то показать.

Она замолчала, потом добавила:

— Показали на Павла. Он там всего три месяца работал. Чужой.

Я молчала. Не потому, что не было слов. А потому, что перебить сейчас значило бы заставить ее снова спрятаться.

— Мы уехали, не дожидаясь суда. Один человек там был честный, шепнул Павлу: уезжайте. Парня не тронут, за него свои встанут. А вас могут придавить.

Она подняла глаза.

— Вот мы и приехали сюда. Думали, здесь нас никто не знает. Начнем сначала. А тут…

Она не договорила. И не нужно было.

Тут было то же самое. Только вместо ткани — овес. Вместо инструмента — топор. Вместо того парня — кто?

Я впервые по-настоящему задала себе этот вопрос.

— Ольга.

— Да?

— Там сколько прошло между первым слухом и вашим отъездом?