Я с ухмылкой распахнул дверь их комнаты. Неожиданная развязка одной очень циничной свадьбы
Сейчас она — никто. Сирота, одна, без связей. Лёгкая добыча. А если она станет женой…» Он выдержал паузу. «…женой уважаемого, известного, влиятельного человека, с юристами, со связями, с репутацией, тогда к ней не подойдут, побоятся».
Иван Кузьмич молчал.
«Фиктивный брак», — продолжил Семён. «Только на бумаге. Ты женишься на ней, она получает твою фамилию, твой статус, твою защиту. Я подключаю своих людей. Тихо, но так, чтобы эти риэлторы поняли: девочка больше не одна. За ней стена. И эта стена не из тех, что ломается».
«Мне 80 лет, Семён, а ей 18».
«Именно поэтому это сработает. Никто не поверит, что ты это делаешь из корысти. А те, кому надо, поймут сигнал. Жена Громова — это не сирота из старой пятиэтажки. Это другой уровень».
Иван Кузьмич встал, подошёл к окну, долго смотрел на улицу, на людей, на машины, на голубей, клюющих что-то у скамейки.
«Люди будут говорить», — сказал он глухо.
«Будут. И такое говорить будут, что уши в трубочку свернутся».
«Мне наплевать, а ей?»
«Ей сейчас не до чужих языков, Иван Кузьмич. Ей бы квартиру не потерять. И себя тоже».
Тишина длилась минуту, две, три.
«Делай документы», — сказал Иван Кузьмич.
Кате он объяснил всё в тот же вечер. Сел напротив неё за кухонный стол, тот самый, на котором лежала записка «Продай», и рассказал. Прямо, без украшений.
«Брак фиктивный, только на бумаге. Тебя никто не тронет, я гарантирую. Моя фамилия, мои юристы, мои связи — всё это будет работать на тебя. Через полгода, год, когда ситуация разрешится, мы оформим развод. Тихо, без шума. Ты останешься в своей квартире. Со мной — ничего. Я к тебе пальцем не прикоснусь. Слово офицера».
Катя слушала, прижав ладони к щекам. Глаза огромные, мокрые. «Но зачем вам это?» — прошептала она. — «Что люди скажут, вас же засмеют».
«Пусть смеются, — ответил Иван Кузьмич. — Мне восемьдесят лет. Мне перед Богом скоро отвечать, а не перед соседями. Твой отец мне жизнь спас. Два раза. И я ему слово дал. А моё слово…»
Он не договорил. Не потому что не мог, а потому что Катя вдруг встала, обошла стол маленькими быстрыми шагами и обняла его. Прижалась к его плечу, как ребёнок к дедушке. И заплакала.
Иван Кузьмич замер. Его большие узловатые руки, привыкшие к оружию и инструментам, тяжело легли на её худенькие плечи. «Ну… — пробормотал он хрипло. — Ну будет. Чего реветь-то?»
