Мама сказала, что уже месяц сидит с ребёнком, хотя моя дочь в это время была рядом со мной

Неделя после болезни Милы слилась в один длинный, липкий от усталости день. Ночью я сбивала температуру, меняла мокрые пижамы, носила дочь по комнате, пока она не проваливалась в беспокойный сон. Днём открывала ноутбук и пыталась отвечать на рабочие письма, одновременно следя, чтобы Мила не проснулась от кашля.

Тарас приезжал на выходные, покупал лекарства, пару раз сидел с дочкой, пока я принимала душ, но в понедельник снова собрал чемодан.

— Оксан, объект важный. Южный регион, сроки горят. Я не могу отказаться.

Я смотрела, как он складывает рубашки, и не находила в себе сил спорить. Я давно стала женщиной, которая «понимает». Понимает работу мужа, понимает чужие обстоятельства, понимает, почему всем трудно, кроме неё самой.

Когда Мила наконец пошла на поправку, позвонила Марта. На этот раз в её голосе не было привычной лёгкости.

— Оксан… можно я какое-то время поживу у мамы?

Я даже отложила ложку.

— У мамы? Ты?

— Мне нужно место, где тихо. Контракт сорвался. Меня подвели. Денег почти не осталось, сил тоже.

Она попыталась говорить ровно, но в конце голос сорвался. Вся моя раздражённость на её вечные вечеринки и беззаботность погасла. Она была моей сестрой. Если ей плохо, я не имела права отворачиваться.

— Конечно, приезжай. Маме будет спокойнее не одной, а тебе нужно прийти в себя.

Вечером я увидела Марту почти неузнаваемой: без макияжа, похудевшую, в серой толстовке. Она разрыдалась у мамы на плече, а Галина Петровна сразу засуетилась с чаем и пледом. В её рассказе о сорванном контракте чувствовалась недосказанность, но я запретила себе подозревать сестру, которой явно было плохо.

Марта быстро заняла в мамином доме своё место. Сначала она почти всё время спала. Потом стала выходить на веранду, сидела там часами, глядя в сад. В соцсетях появлялась редко, хотя раньше не могла прожить без них и дня. На мои вопросы отвечала одинаково:

— Всё нормально. Просто выдыхаю.

Постепенно она стала помогать маме: сходить в магазин, подмести дорожку, полить цветы. Я даже радовалась. Маме нужна была компания, Марте — забота. Две мои близкие женщины, казалось, нашли друг в друге опору.

Но потом я заметила, как Марта спрашивает о вещах, которые раньше её не интересовали.

— Мам, ты эту строку читаешь? Не расплывается? А таблетки сегодня пила? А помнишь, я вчера говорила, что мы после обеда пойдём в магазин?

Всё звучало заботливо. Слишком заботливо. Она будто не просто переживала, а проверяла: насколько мама видит, насколько помнит, где граница её растерянности. Я не хотела думать плохо о сестре, но каждый такой вопрос оставлял после себя тонкую царапину…